Два шага до черты

Первое апреля две тысячи четырнадцатый год, Припять.       В слабом освещении лампы, из которой желтыми мазками струился свет, лицо девочки показалось Паше отчего-то смутно знакомым. В ее очертаниях угадывалась серьезность, несвойственная малышке лет семи на вид. В полумраке комнаты, где существо в клетчатом платьице с заплетенной набок косой, разбудило Вершинина, она показалась более рослой и вытянутой. В эту минуту перед Пашей восседала полная противоположность. Ребенок в десятикилометровой зоне отчуждения, в самом сердце Богом забытых мест — катастрофа вселенского масштаба, пожалуй, наравне с той, что произошла здесь в тысяча девятьсот восемьдесят шестом. И что предпринимать в сложившихся обстоятельствах — парень решительно не представлял. — Лена, значит… — голосу Паши была присуща глубокая задумчивость, а плотно сжатые губы и пристально рассматривающие девчонку глаза, не сулили ничего хорошего. Антонова ощетинилась. Расправила плечи и аккуратно, с завидной выправкой сложила локти на край стола. Пашу обуял животный ужас необъятной величины, по силе сравнимый с тем, который ему пришлось испытать со смертью Тани. Он все смотрел большими глазами, сделавшимися словно по пять копеек, на существо перед ним и… и весь воздух разом вымахнул из его легких. Вершинину было невдомек, каким образом в Припяти вдруг оказалась школьница. Она выглядела крохотной и беззащитной: ясные синие, почти васильковые глаза, маленький нос пуговкой, второпях заплетенная косичка. — Ты… Вы… — нарушила вдруг тишину Лена, жиденьким голосом возвращая Вершинина в реальность. Оповещая о своем присутствии тихо и нарочито осторожно. — Ты… Паша? Тембр звучал неоправданно ласково, приглушенно, так, словно Лена до чертиков опасалась быть разоблаченной кем-то еще. Паша повел плечом, скользя взглядом по выражению лица ночной гостьи. В детских глазах волнами плескался кошмар. Казалось, будто в это мгновение весь мир начисто исчез. Вокруг простирался бункер с неизвестным количеством комнат, жужжащим пространством кухонной зоны, точно растревоженный улей. Напряжение в теле отдавалось ломотой до самой последней косточки, невысказанным комом в горле и страхом, который парализовал Вершинина. — Да, это я. Слушай, — как бы прощупывая почву для объяснений, начал парень. Лена застыла в одном движении, как античная статуя, и только с причмоком захлопнула рот, чтобы продолжить слушать. — Я не хочу показаться странным, пугающим… Ты в порядке? Вопрос остался висеть в воздухе над их головами, разрезая напряжение обоюдными переглядами. Никто не решался перейти к основной части — ни десятилетняя Лена Антонова, которая понятия не имела, куда запропастилась Аня и интригующая девочку до колик в животе Лера; ни Паша, которого появление ребенка в радиоактивном карантине застало врасплох не хуже удара под ребра. — Да. Спасибо. — Аня бы ею гордилась. Лена стоически вынесла прямой взгляд голубых глаз, не проронила ни единого лишнего слова, и осталась в относительной безопасности. Почему-то этому долговязому парнишке с едва ссутуленными плечами хотелось верить. — Точно? Я не причиню тебе вреда... — с обрывками фраз монотонно вещал Паша, расположившийся аккурат напротив съежившейся в три погибели девочки. Та в ответ покачала головой как болванчиком.       У Лены в запасе имелись ни одна, ни две, а целых десять минут, которые показались Антоновой бесконечностью, чтобы она могла получше рассмотреть Пашу. По мере изучения его бледного, практически пергаментного лица, сдвинутых к переносице в задумчивости бровей, приоткрытого рта и сцепленных в замок рук, Лена Антонова с облегчением поняла, что парень переживал не меньше ее самой. Примерно также нервничал и Игорь Матвеев, когда девочка прибегала к Ане и мешала им болтать о своем и заниматься «безумными научными идеями», от которых у десятилетней Лены голова шла кругом. Похоже, все парни были слеплены из одного теста. Девочка на миг улыбнулась этой мысли — ослепительно и беззаботно по-детски и вдруг втянула голову в плечи. — Ты голодная? — Вершинин растерянно заозирался в поисках хоть сколько-нибудь нормальной пищи и вытянулся. Его мозг напоминал собой моток с оголенными проводами. — Немного, — честно, без тени лукавства призналась Антонова и слегка подалась вперед. Собеседников разделял между собой стол с ослепительно белой крышкой и лампа, болтающаяся под потолком бункера от каждого заунывного сквозняка. Паша мог предложить Лене на данный момент лишь краюху булки, которая покоилась на дне его рюкзака. Ребята видели десятый сон и единогласно не реагировали на выверенные движения Вершинина, когда он пересек комнату в поисках заветного подобия ужина. Сам парень с облегчением вздохнул, так как обнаружил, что Лена не выветрилась из его головы и не рассеялась по воздуху как плод больного воображения. Девочка перед ним была самой что ни на есть настоящей. И сидела как затравленный лесной зверек, глядя большими голубыми глазами в его сторону. Паша рывком распаковал содержимое рюкзака и, чтобы не смутить Лену еще больше, с предосторожностью, граничащей с безумием, плавно протянул угощение. — Держи, — в голосе Паши обозначилось воодушевление, потому что прежде иметь разговоров с детьми ему не приходилось, и сейчас парня одолевала паника. Шторм, грозящийся вылиться в десятибалльное цунами. Вопреки ожиданиям, Лена производила впечатление понимающей и спокойной. Вершинин вернулся на свой табурет, сколоченный из грубых досок, и принялся ждать. Лена, с жадностью вгрызаясь в хлебную мякоть, пыталась прятать взгляд. Так виновато и преступно, что у Паши заледенело где-то глубоко под сердцем. — Так, Лена, ты сейчас можешь ответить на вопросы, которые я буду задавать? — их скопилось целое множество. Девочка слабо кивнула в знак согласия. Уже через полминуты натужного сопения из-под приоткрытых губ вырвался едва различимый звук, который оформился в слова: — А ты расскажешь мне о себе. — Идет. — Не обманешь? — искаженным от пережевывания голосом поинтересовалась Лена, с детской непосредственностью разглядывая сидящего. Синие, как безмятежное море, глаза лучились азартом и подозрительностью, сквозившими в жестах Антоновой. — Даю слово. Можешь задавать все вопросы. — Всплеснул руками Паша и взглянул с тенью сомнения в дверной проем. Что-то в сложившейся обстановке его нервировало, волнение передавалось и настроению Лены. Она крепко задумалась над предложением Вершинина. Даже надула щеки, оценивая ситуацию. Паша настороженно следил за девочкой, будто от ее выбора зависела вся их дальнейшая экспедиция, снаряженная на поиски Леры. Щеки Лены налились румянцем, сделались очаровательно розовыми, глазки источали таинственный блеск. — Вы знаете Леру, да? — разомкнула губы Антонова, заикнувшись от волнения. С булкой девочка расправилась на раз-два, от голода ее периодически мучили головокружения, но Лене было стыдно говорить об этом парню. Вершинин вздрогнул как от напряжения в двести двадцать Вольт. Он ожидал любого, наиглупейшего вопроса из всех возможных, прикидывал в уме варианты ответов, даже намеревался подружиться с этой Леной Антоновой, но что бы их странное взаимодействие началось с больной для Паши темы… — Откуда ты знаешь Леру? — тень холодности и гримаса злости проползли по уставшему лицу блондина. Он сжал руки в кулаки и уронил голову на стол, пораженный неприятным открытием: а вдруг эта девочка все-таки Зона или сколько там у нее обличий? Не мог же ребенок знать без вести пропавшую год назад сестру Паши? — Ну, она пришла к нам с Аней, а потом они вместе ушли, а я осталась. — Откуда пришла? — чем требовательнее и беспощаднее наседал Паша, тем сильнее сдавали у парня нервы и заканчивался всякий лимит терпения. В этой суете он терял из вида нить смысла. Лена этой молниеносной перемены в голосе Вершинина испугалась и встрепенулась, как промокший до нитки воробушек. Затаенный в радужке глаз страх замаячил на горизонте с утроенной силой. Нет. Плакать категорически воспрещалось. Иначе что бы подумала и сказала Аня, глядя на сестру строго исподлобья. Затем наверняка нравоучительным тоном добавила бы, что девочки в ее возрасте не плачут. — Я не буду отвечать! — как прокаженный отшатнулся Паша от распаленного ужасом дитя и громко выдохнул — из его ушей едва только пар не валил. — Ты меня пугаешь. Понятно? — Прости, — опомнился он, оправдываясь и ерзая нервно на табурете. Проклятое до невозможности место с его холодными, безжизненными обитателями и глупыми правилами. Больше всего на свете Вершинин боялся, что лишился рассудка. Что Лена — фантом, призванный оставить парня ни с чем. Разлагающимся трупом на илистом дне одноименной реки Припять. От подобного сценария внутренности скрутило узлом. Паша покачал головой. Трижды посчитал от одного до десяти и распахнул глаза. Лена зыркала на него с лицом, полным осуждения и детского недовольства, безмолвно выражая известный ей одной протест. Часы, если верить тем, что оставались нетронутыми на стене много дней, показывали практически три часа ночи. — Прости, — тихим надтреснутым голосом вымолвил Вершинин, с долей вины взирая на маленькое создание перед ним. Паша сделал над собой невероятное усилие и присел на корточки. Лена не шелохнулась. — Я очень устала. Где Аня? — на Антонову накатила тоска. Настолько сильная и, вероятно, смертельная, что Лена враз обессилела. — Я не хочу ничего говорить, я хочу к маме! К маме!!! Шепот Лены был пропитан болью, неподвластной такому миниатюрному существу. Зрачки Паши увеличились в размерах, сердце сделало кульбит и устремилось вырваться из реберной клети. Он широкой ладонью обхватил девчонку за плечи, легонько потряс, приводя в чувства и прижимаясь губами к макушке, заключил в объятия. — Так, — скомандовал парень, когда Антонова чуть успокоилась, потрясенная до полуобморочного состояния. — Давай мы с тобой сейчас ляжем спать, ладно? — она тряслась до того сильно, что Паше приходилось усиливать хватку. — Ммг-мк… — нечленораздельно билась в тихой истерике Лена, шмыгая носом. — Мы поговорим, — бормотал успокаивающе Паша, изнывая от оцепенения. — Ты мне все-все расскажешь, и мы все решим. Вместе. А пока тебе надо отдохнуть. Услышала меня, Лена? Сознание девочки наполнилось неописуемой горечью, сердце разом потяжелело, ей стало трудно дышать. Слезы гроздьями перестали струиться по розовым щечкам, рот Лены Антоновой скривился в изнеможении. Сон одерживал верх над отчаянием, сосущим энергию из детского тела.       В комнате монотонной дробью дребезжал компьютер со встроенной панелью управления бункером, крохотные отблески люминесцентной лампы проливали свет на разобранную постель. Паша, превозмогая усталость и раздражение, растущее в груди, аккуратно перенес девочку на кровать и закрыл глаза. Спальня полнилась неестественной тишиной — такой, что парню казалось, будто ушные перепонки лопнули. Леха спокойно похрапывал на соседней кровати, несмотря на перевязанное крест-накрест плечо и периодические вспышки боли. Он отключился, подпитываемый возможностью хорошенько отдохнуть и до отвала наесться. Будто они находились не за чертой аномальной Чернобыльской зоны, а у него на квартире. Настя спала крепко, носом уткнувшись в край пыльной подушки. В этом скудном освещении Паша мог видеть лишь силуэт Романовой и ее руку, свисающую с кровати на втором ярусе. Вершинин перевел полный недоумения взгляд на умиротворенное лицо Лены и, тщательнее подоткнув под нее одеяло, провел ладонями по своим ногам. Все его предыдущие промахи в жизни не шли ни в какое сравнение с поездкой в долбанную Припять. По мере того, как они всей компанией увязали в этом безумном приключении, Паша все больше не соображал, как поступить правильно. Почему-то ребята безоговорочно решили, что он их бессменный лидер. И ныне Вершинин не мог сбросить со своих плеч груз ответственности за всех и каждого в стенах этого сырого, вселяющего ужас, помещения. Вновь глаза Паши обратились к свернувшейся в клубок Лене — она казалась парню глубоко несчастной, одичавшей, какой-то нереальной. — Паш, — шорох и длинное «ш-ш-ш» среди ночи заставили Пашу едва ли не подпрыгнуть от неожиданности. Звук был не громким, но впечатляющим. — Ты чё? Горелов встрепенулся и вопросительно уставился на изможденное лицо друга. — Пойдем. — Глухо скомандовал Вершинин, жестом показывая следовать за ним. Похоже, предстоящая беседа не требовала отлагательств.

* * *

      После некоторых колебаний Паша рывком выбежал на улицу. Ветер мгновенно отхлестал его по впалым щекам, а непроглядная темень любезно приняла в свои объятия. Лес стеной возвышался над головами парней. Никто не спешил разбавлять молчание словами. Вершинин мягко уселся, почти что рухнул на скамью перед входом в бункер, вытянул длинные ноги и устремил взгляд ввысь — в черноту беззвездного припятского неба. — Сигарета есть? — ленивый поворот головы вправо сбил Леху с толку не на шутку. Он вжал голову в плечи, если бы было возможно, укрылся полностью от пейзажа с остроконечными соснами-великанами, которые окружали бункер отовсюду. Чертово место — падшее, увядшее, забытое. И в нем Горелов чувствовал себя бараном на заклание. Парень, чуть сгорбившись, в два прыжка достиг импровизированной скамьи и увалился всем весом. Весьма неуклюже в его положении. Ребра заныли. — Да, конечно, че — небрежно отозвался Леша, испытывая мальчишеский иррациональный страх. — Это ж единственное, что я хотел от тебя услышать, Пашка. Тон сочился неприкрытым осуждением. Пренебрежение в чистейшем первозданном виде. Ноздри Горелова трепетали от негодования. В полумраке вырисовывались очертания лица Паши, который, казалось, задремал, что злило Алексея еще больше. — Лех, — наконец подал голос Вершинин с отрешенной интонацией. — Я не знаю, как рассказать, объяснить тебе всю эту хрень. Я пытаюсь, думаю и… дерьмо. Дай сигарету. Горелов хохотнул: то ли от нервов, то ли от услышанного в принципе. Всегда одетый с иголочки, собранный, рассудительный Пашка Вершинин вдруг предстал перед ним рассеянным и обозленным на весь белый свет. Значит, дело и впрямь было дрянь. — Ну… — задумался парень, чиркая колёсиком зажигалки от безысходности. В округе стояла без аллегорий звенящая тишина, и лишь единственный звук сейчас заставлял парней съеживаться. — Попробуй вот как есть. После смерти ну… — Леха запнулся, опустил голову, всматриваясь в носки своих кроссовок. — Тани. Погнали посопим немного, а? Утром решим. — Не, — прерывая монолог друга, опомнился Павел, выпуская изо рта кривые струйки белесого дыма. Он с наслаждением затягивался им, утопал в никотиновых клубах, дабы отрешиться от реальности. Ведь пока не придумал, как им быть дальше. Как существовать в границах Зоны, мать его, отчуждения. — Ладно, Лех, обещай, — Паша придал голосу максимальной иронии и вздохнул, намереваясь избавиться от душевного груза. — Что если ты посчитаешь меня поехавшим, то займешь мою квартиру вместе с Настюхой. Улыбка расчертила лицо Вершинина. Рассмеялся и Леша. — По рукам. Ну так че, Пашк? Кого ты там во снах увидел? Или ты это… из-за Перфиловой загоняешься? Нет, ну я понимаю… — растерянно пожал плечами Горелов, выбрасывая ладони вперед-назад в знак излишней эмоциональности. Но его бескомпромиссно остановил уверенный, вкрадчиво-тихий тон Паши. — У нас появился ребенок. И я черт знает, что с этим делать. Окурок тлел на земле росчерками оранжевого пламени. От неожиданности Горелов выпустил сигарету из дрогнувших пальцев, так и не успев поднести ее к губам. По привычке Леху тянуло выругаться — грязно, последними словами, чтобы от скверны свернулась наизнанку чернобыльская земля. Но он сдержал первый порыв непонимания и гнева. — Че-чего? Паша с горечью тряхнул головой, как бы изгоняя из головы свои самые худшие мысли. Голос его треснул, как если бы корка подтаявшего льда змейкой пронеслась по поверхности замерзшего озера. По шокированной физиономии друга Паша понял, что вопросы множились на губах Лехи. И он не в состоянии отвечать. Не сейчас. — В бункере живет девочка. Лена. Откуда она, как появилась здесь, — Вершинин выдержал паузу, сканируя пространство привыкшими к покрову ночи глазами. — Я не знаю. Ты можешь подумать, что я рехнулся, и я не стану вас убеждать в обратном. Это гребанный Чернобыль. Паша ощутил неописуемое отчаяние, граничащее с помешательством. Держался лишь из чувства самосохранения. Инстинктивного, первобытного. Потому что еще хоть раз в жизни хотел бы повидать родителей. Даже отца с его бесконечными нравоучениями и стариковским брюзжанием. — Простите, что втянул вас всех в эту историю. Лехе не требовалось отвечать на молниеносную исповедь Вершинина. Ему требовалось время, чтобы прийти в себя, и Горелов готов был подставить свое плечо. Пусть изрешеченное пулей, пусть зараженное конской дозой радиации наверняка, однако… Они вместе выбирались из передряг в детстве, выберутся и сейчас, даже с завышенными в стократ ставками. — Пустяки, — сохраняя бодрость духа, попытался отшутиться Лёха, расчесывая левую щеку. — Че мы, кабана радиоактивного не завалим? Не пропаде-е-ем, Пашка. — Самое паршивое, — после продолжительного раздумья подал голос Павел, наугад всматриваясь в растревоженное лицо Горелова. — Что эта Лена походу знает Леру. — Паш, ты бредишь. — Вздрогнул как от удара плетью Леша, щелкая теперь зажигалкой без остановки. Рыжие всполохи огонька облизывали промозглый, настоянный шишками лесной воздух и исчезали вмиг. — Хорошо, — как бы защищаясь выставил руки на груди Паша, не поворачиваясь в сторону Алексея. — Предложения? Выставить ее на улицу? Как бы в подтверждение фантасмагоричности этой затеи, парень обвел руками окружающее пространство, ткнул пальцем куда-то влево, где меж стенами деревьев трещали крючковатые сучья и копошились дикие звери. — Да я не… — порываясь подпрыгнуть, Леха издал нечто похожее на скулёж, и схватился за рану. — Тише, герой, погнали спать. Утром будем думать. Поговорим с ней что ли. Она вроде нормальная. — Ой, тебе-то откуда знать? — кряхтя, вкладывая недюжинные силы, поднялся со скамьи Горелов, скептически посматривая на широкую спину Паши. — Ты ж детей боишься. — Лех, я тебе сейчас всеку. И рука не дрогнет. — Угрожающим тоном оповестил Вершинин, отпирая тяжеленную дверь бункера. Парень пропустил друга перед собой и обернулся. Механически, мимолётно. И зря. Небо над лесом занялось ослепительной белой вспышкой. Вершинин с силой захлопнул за собой дверь и защелкнул замок с грохочущим сердцем. — Паш, че это было? — Даже знать не хочу. Спать давай. Леха вернулся обратно в свою постель, и теперь огромными глазами наблюдал за тем, как маленькая девочка мирно посапывала на соседней кровати. По подушке в беспорядке разметались волосы насыщенного каштанового оттенка, щеки девчонки налились очаровательным румянцем. Она была точно гостья из галлюциногенного волшебного сна. — А ты где будешь? — вкрадчиво поинтересовался Горелов, подбородком указывая на Лену Антонову. Вершинин жестом указал на развернутый спальный мешок и приказал соблюдать режим тишины. В этой странной по всем параметрам ночи Паша, казалось, растерял все силы и собственную доблесть.

* * *

             Лиловые краски рассвета лениво наползали на припятский горизонт. Валерия перевела дыхание после долгого бега и крепко зажмурилась. Перед глазами плясали разноцветные кляксы, похожие на прыгающих головастиков, в ногах ощущалась свинцовая тяжесть. Девушка припала щекой к коре дерева и с удовольствием сбросила с плеч тяжеленный рюкзак с провизией. Вершинина подсчитывала в уме, какое же ей расстояние необходимо преодолеть, дабы вскорости очутиться перед дверью бункера. — Восемнадцать минут. — Из-за многочисленных деревьев, которые остроносыми ветками взлетали далеко в небеса, выпорхнула Зона в наилучшем расположении духа. Лера мгновенно распахнула глаза и, опираясь линией позвоночника на ствол, вскинула подбородок. От этого существа приходилось ждать чего угодно. Девушка вонзила давно спиленные под корень ногти в иссохшую кору и напряглась всем телом, всматриваясь в обличье Зоны тяжелым взглядом. — Чего ты хочешь? — парировала Вершинина, дрожа, не понимая, от утренней свежести воздуха или от присутствия паранормального создания рядом. — Злосло-о-о-вишь, — нараспев повторила Зона, примеряя облик Антоновой-старшей. Выглядела «хозяйка» чернобыльской территории посвежевшей, миниатюрной и весьма привлекательной. Зеленые глаза, как будто бы с жадностью мясника вырванные и позаимствованные у Ани, горели фосфоресцирующим оттенком, щеки вспыхнули пламенем не то от смущения, не то от безрассудства. Вершинину обуял самый что ни на есть животный ужас. За последний год девчонка предпочитала одиночество, помноженное на предосторожность, мимолетным компаниям в зоне отчуждения и новым знакомствам. Валерия ни с кем не сближалась, ничем не делилась, закаляла характер только так. Оттачивала навыки выживания в дикой природе с блеском, почти сроднилась с этими лесами и кажется, привыкла к пристрастиям зоны, как вдруг… Образ Ани восстал перед глазами. Той Ани, которая осталась распластанной на земле близ реки Припять в отдалении от жилой застройки и лесного массива. — Веселья хочу, — как бы между прочим поделилась Зона, нарезая круги около дерева, к которому приросла Лера. Последняя, в свою очередь, провожала чудовище затравленным взором. — И ты, Валерия, можешь мне в этом помочь. Противостояние между девушкой и дьявольским порождением радиации сроком в год достигло апогея. Зона трепетала, ворковала миролюбивой голубкой над растерянной Вершининой. Впервые за длительное время — без малого год, если быть точным, она нащупала в броне Валерии тоненькую брешь. Не из-за чудаковатой Антоновой, свалившейся из тысяча девятьсот восемьдесят шестого, а из-за боязни быть оставленной. Брошенной всеми по воле судьбы. Человек всё-таки существо социальное, и потребность Леры в общении, в поддержании подобия дружбы была Зоне понятна. Тем лучше и проще складывались события на милость монстра, принимающего облик любой твари в радиусе тридцати километров. Проще говоря, зоне были чужды сентиментальные порывы, суть которых приводила полноправную хозяйку этих мест в неподдельное раздражение. Зона не отдавала себе отчет в том, кто она, для чего существует, из-за чего существует. Подобно младенцу она познавала этот мир, ограниченный рамками и правилами. Правилами, написанными кровью. Тем интереснее складывался их диалог, один из многих, когда Валерия, виртуозно отыгрывая пленницу, вила веревки из зоны. Они видели друг друга насквозь, изучили вдоль и поперек собственные изъяны, глумились друг над другом в равной степени, как и притерлись за это время к обоюдному существованию. — Каким образом? — не спуская глаз с объекта, Лера не узнала свой голос. Он приобрел оттенки болезной хрипотцы, плавно переходящей в заискивающий шепот. — О-у, — сложила в изумлении губы Зона, остановившись. Ее коса пшенично-золотого цвета временами блёкла, напоминая Валерии о том, что перед девушкой разверзлась иллюзия. — Всё очень просто. Понимаю, дорогая моя, — издевательский тон резанул Вершинину по ушам, она поморщилась. — К сути, если возможно. — Понимаю, — с нажимом повторило нечто, сражающейся за внимание перед заносчивой гостьей своих владений. — что ты, Валерия, не сильна в точных науках, однако... даю тебе право выбора. Или муки совести. Зона зловеще пропыхтела и, медленно вплывая в красивом подвенечном наряде ближе, едва дотронулась подушечками пальцев до носа Леры. Та затаила дыхание. Всё ее существо, казалось, протестовало против шалостей зоны и ее бессердечных игр. Предложение, озвученное фантомом, априори не несло в себе ничего хорошего. По затылку Валерии пронеслись галопом мурашки. Язык прирос к нёбу, мозг генерировал самые сумасбродные оскорбления. — Ты, — Зона отодвинулась так же стремительно, как и настигла любимицу. — можешь спасти Аню. Вас разделяет двадцать минут обратного пути. Она еще жива, вполне себе дышит, хочет пить и намеревается вернуться к малышке Лене. Но! На мгновение Зона растворилась в весенних красках просыпающегося леса, отчего Валерия частично запаниковала — в коротком бескомпромиссном восклицании крылась пугающая безысходность ее положения. Не было слышно ни души. Воздух, напоенный сполна новыми выбросами радиации, оказался сладковатым на вкус. Лера прикрыла веки и, не шелохнувшись, задумалась. — В восемнадцати минутах отсюда помощь отчаянно нужна Антоновой Лене. Как бы в подтверждение своей правоты, Зона в образе ворона с облезшим пузом и отвратительно выпирающими внутренностями, преподнесла ошарашенной Лере детский рисунок с кричащей надписью: «Помоги мне!». Внутри у Вершининой оборвалась нить надежды — точно такой же девушка видела в бункере. И она, не проронив ни слова, сорвалась в синеву укрытого утренней росой леса. Аня бы хотела спасения сестры, поэтому Лера, трезво оценивая возможности, спасет десятилетнюю девчонку. И больше не станет скитаться по Припяти в одиночестве. А там, быть может, предпримет сотую попытку выбраться отсюда.