Lipstick color wine «Chateau»

Ким Чунмён всегда считал проявление чувств слабостью. Эмоции — рычаги давления. Боль, страх, ненависть, любовь, доброта, злоба, неуверенность, сочувствие. Чтобы быть идеальным, нужно избавиться от всех эмоций. Это сложно, да. Но не невозможно. И хотя путь этот долог и опасен, пропитан собственными страхами и сомнениями, всему рано или поздно приходит конец. Все достигают своей конечной точки. Сам Чунмён прошёл свой путь ещё в детстве. Он был тихим ребёнком, послушным сыном своей матери и полным разочарованием отца. Желание учиться и познавать, открывать для себя что-то новое, любовь к искусству. Чунмён мечтал стать таким же великим художником, как его мать. Но потом женщина погибла в аварии, и шестнадцатилетний мальчишка остался один. Один против целого мира, против всех бед, против своего отца. Отца, который по неясным причинам винил во всём Чунмёна. И однажды чаша переполнилась. Это была среда. Часы показывали начало одиннадцатого, когда отец ввалился в дом в компании своих друзей и размалёванных девиц в коротких платьях. При виде сына, читающего книгу на диване, лицо мужчины перекосилось в отвращении. Чунмёну был отдан приказ убираться в свою комнату. Парню ничего не оставалось, как послушаться. Кутили гости до самого утра, и только около пяти последнее такси отъехало от дома. Ким тогда вышел к лестнице и застыл, смотря на шатающегося отца, что стоял возле дивана и пил алкоголь из горла бутылки. Жидкость лилась мимо, стекая по шее и пропитывая ткань и без того мокрой рубашки. На улице давно лил дождь, и Ким-старший, выпроваживая гостей, вряд ли помнил о зонте. — А, снова ты, — фыркнул мужчина, падая на диван и сверля замершего сына взглядом. — Ничтожество. Только и знаешь, что читать свои глупые книжонки, промывающие мозги и отупляющие. Ничего не хочешь делать, ни к чему не стремишься, только сидишь на моей шее и тратишь деньги. Такой же, как твоя глупая мамаша, что всю жизнь страдала помешательством на своих картинах. Идиотка, родившая такого же никчёмного выродка. Чунмён ничего не ответил. К оскорблениям он давно привык, но мама... Память матери — святое, и, наверное, из-за её упоминания, поливания её грязью в голове что-то и щёлкнуло. Только спустя годы Чунмён признается сам себе, что давно планировал сделать это. Пройти недлинный коридор до кабинета отца, зайти туда и выдвинуть верхний ящик стола, поднимая потайное дно. Взять пистолет, снять предохранитель, вернуться назад, спуститься по лестнице и, глядя в пьяные, наполненные злобой, отчаянием и дымкой алкоголя глаза, нажать на курок. — Ты не сможешь, щенок, — последнее, что выплюнул его отец. Чунмён смог. Смог убить своего отца, смог разрушить стены вокруг себя. И не было угрызений совести, страха перед будущим, жалости или желания повернуть время вспять и просто закрыться в своей комнате. Положив пистолет на стеклянный столик, Чунмён взял телефонную трубку и сел рядом с телом отца на диван. — Алло, полиция? Это Ким Чунмён, адрес ХХХ. Я только что застрелил своего отца, — спокойно и холодно произнёс подросток, смотря, как из пулевой дыры на черепе его отца тонкой струёй стекает кровь. В душе царило умиротворение. Отложив телефон, парень глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Почему-то захотелось оказаться где угодно, но не в этом чёртовом доме, служившим клеткой. Собственно, а что мешает ему выйти? Полиция нашла подростка сидящим на ступенях парадной лестницы, ведущей к дому. Чунмён сидел, закрыв глаза и задрав голову к небу, наслаждаясь каплями дождя, тарабанящими по лицу, насквозь промокший. Дальше было по привычному сценарию: копы, машина, участок, камера, допрос. А потом появился человек, назвавшийся его дядей, и просто забрал его из участка. Как оказалось впоследствии, этот человек был отцом Чондэ. В тот день Чунмён и увидел впервые Чена — жизнерадостного мальчишку, который не был обременён заботами, но знал об окружающем мире намного больше, нежели Чунмён. Вот только свобода была недолгой. Семейный бизнес свалился на голову ничего не подозревающего до того дня Чунмёна как снег на голову в июле. Мафия, «семьи», «короли», связи, контракты, ведение дел. Отец Чена лично обучал как своего сына, так и Чунмёна, которого приняли в небольшую, но дружную семью как родного. И, пожалуй, это было самое прекрасное время в жизни Кима. С тех пор прошло много времени, многое изменилось, сами люди изменились. Общество окончательно прогнило, погрязнув в своих грехах, а Ким Чунмён окончательно убедился, что жизнь убийцы порой лучше жизни мирного жителя. Он наслаждался своим положением, «короной», властью. И пусть пришлось начинать с нуля, но Чунмён смог подняться сам и поднять свою «семью». И если когда-то самой влиятельной была «семья» Чондэ, то спустя время «семья» Чунмёна встала с ней на один уровень, а через какое-то время и обогнала, поднимаясь намного выше. Впрочем, это ничего не изменило в их отношениях, лишь связь сильнее окрепла, постоянно подпитываемая взаимопомощью и доверием. А потом отношения Чондэ и Чунмёна начали рушиться. И виновником был Чен. Постоянные недомолвки, виноватые взгляды, скомканные ответы, редеющие с каждой неделей встречи, избегание. И когда все эти ужимки надоели окончательно, Чунмён припёр Чондэ к стене в прямом смысле этого слова и потребовал объяснений. — Что за херня с тобой творится? — шипит Чунмён, чувствуя, как под ладонью, сжимающей чужое горло, судорожно перекатывается адамово яблоко. — Такому как ты не понять, — прохрипел Чен, слизывая кровь с треснувшей губы. — И какому же? — рычит Сухо, сжимая пальцы всё сильнее. — Холодному, безразличному, плюющему на чужие желания и мысли. Зацикленному лишь на себе и своей власти. Не понимающему чужих чувств и эмоций, поступков и мотивов, — выдохнул Чен и тут же съехал по стене вниз, когда чужая рука перестала удерживать. Слова лучшего друга, родственной души, самого близкого человека очень больно ударили по сердцу. Хотя Чунмён и сомневался, что оно всё ещё есть у него. Оказывается, есть. И пусть Киму действительно было на многое плевать, настоящая семья, в которую входил и Чен, была навсегда в сердце, как и привязанность к ним. Слышать такое от Чондэ было неприятно. — Что ж, тогда, я думаю, нам не стоит больше играть в семью. Раз я такой дикий зверь. Раз ты мне больше не доверяешь. И может быть, если бы Чондэ сказал правду, сказал чёртово «я просто в тебя влюбился, придурок», всё было бы иначе. Но он промолчал, отводя взгляд, а Чунмён не дал ему больше пары секунд на раздумье и ушёл, захлопывая за собой дверь. И пусть их семьи всё ещё были близки, и на публике парни общались, но в остальное время они словно не существовали друг для друга. Прошло много времени с того дня, оба в глубине души понимали, что один разговор, один шаг — и они снова вместе против целого мира, но всегда есть чёртово «но». Чондэ винил себя и считал, что не заслуживает прощения. Глупые чувства разрушили крепкую дружбу, он оплошал, сделал глупость. А Чунмён боялся. По-детски боялся, что не найдёт, что сказать, и будет молчать, корча из себя статую, и из-за этого Чен решит, что старый приятель считает себя выше разговора с ним. И это окончательно рассорит их. Если бы да кабы, как говорится.

***

Чанёль бесился, это было понятно сразу. Чёрная одежда, неряшливый вид, тишина, царящая в доме. Даже любимый пёс был на время выпровожен в «Рай для животных», где о нём заботились почти две недели. Чанёль не слушал громко музыку, не носился по всему дому, одержимый множеством идей, не зависал в тренажёрном зале, мучая любимую боксёрскую грушу. Чанёль не выходил в сеть, не уделял времени друзьям, часто пропускал занятия. Заперевшись в своей комнате, игнорируя Сехуна и Чунмёна, что не мог не обратить внимания на состояние своего подопечного, Чанёль рисовал. Рисовал часами напролёт почти неделю. И каждый раз, когда рисунок был готов, художник находил в нём какой-то изъян и рвал лист на куски, комкая и кидая подле кровати. Линия за линией, штрих за штрихом. Аккуратный овал лица, выделяющиеся скулы, аккуратный рот, чуть вздёрнутый нос, небольшие раковины ушей, челка, падающая на глаза, которые ещё не были нарисованы. Собственно, в глазах и было всё дело. Всё выходило идеально раз за разом, но глаза… Глаза — зеркало души. А душу Бён Бекхёна Чанёль так и не смог нарисовать, сколько не пытался. — Мне это надоело, — спокойно сказал Сехун, с ноги открывая дверь в комнату Чанёля, и тут же сдавлено кашляя. — Господи, что за бардак ты тут развёл? Пак и ответить ничего не успел, как шторы разъехались в стороны, пропуская в комнату яркий солнечный свет. Распахнув окна и балконную дверь, впуская холодный свежий воздух, Сехун довольно кивнул сам себе и обернулся. — Вали в душ, Пак, пока я не надрал тебе задницу. Позже мы идём обедать, а потом — гулять. Мне надоело сидеть дома, — сказал О, усевшись на подоконник и скрестив руки на груди. Чанёль посмотрел на часы, перевёл взгляд на Сехуна, а после — на голубое небо, виднеющееся в окне. Организм тут же заскулил, желая ощутить на себе порывы ветра и тепло солнечных лучей. Но для виду нужно было поломаться, и Чанёль недовольно фыркнул. — Ты не обязан сидеть дома, мог бы и сам куда-то выбраться. С Чонином, например. А я занят вообще-то, — произнёс он, вновь утыкаясь в альбом. — Ооо, вы посмотрите на это. Нашу великовозрастную принцессу на балу проигнорировал прекрасный принц, и теперь она заперлась в своих покоях, ревя и наматывая сопли на кулак. Возьми себя в руки, придурок, и пошли кататься на великах. Мне не нужен Чонин, и не нужна зареванная девчонка. Приди в себя, чувак, — закатив глаза, Сехун усмехнулся, видя полыхающие уши друга. Развивать тему своего ущемлённого самолюбия Чанёль не хотел, а потому послушно направился в душ. Пока хозяин комнаты приводил себя в порядок, Сехун поднял с пола несколько листов скомканной бумаги, разворачивая их. Так и думал. Везде был Бекхён. Портреты и зарисовки отдельных частей тела, наброски, не ставшие полноценными рисунками. И везде была зарисована линия глаз. Чёрный грифель испачкал пальцы, и Сехун живо представил, как Чанёль в злости закрашивает неудавшуюся деталь. — Эй, это личное, не трогай! — раздался недовольный голос за спиной, а после рисунки были вырваны из рук. — Я подозревал, что дело в том, что Бекхён тебя отшил, но не думал, что проблема настолько глубока. Неужели тебя, правда, так задел тот факт, что Бён не захотел разговаривать с тобой? Сев на край развороченной кровати, Сехун пристально взглянул на друга. Чанёль впрочем, отвёл взгляд, а после повернулся спиной, роясь в шкафу. Мудровать и выделяться из толпы не хотелось, потому он достал простые синие джинсы и белую футболку с принтом, начиная так же молча одеваться. И только когда шнурки на кедах были завязаны, Пак соизволил встретиться взглядом с О, который и не думал уходить от этой темы. — Мне кажется, это было несколько грубо с его стороны, — заявил он, и в его голосе сквозили стальные нотки. — Банкет был в нашу честь, и хозяева постарались на славу. Были созданы все условия, чтобы приемники могли познакомиться, поговорить, узнать друг друга поближе. И я держался отлично, разве нет? Я был обаятельным и в меру серьёзным, умело поддерживал разговоры, раздаривал улыбки, пожимал руки. Я ни от кого не бегал, с радостью знакомился с новыми людьми и уж точно не вёл себя, как высокомерная задница. И все были от меня в восторге, уж я-то знаю. Но не Бекхён. Этот придурок весь вечер бегал от меня, а после даже посмотреть в мою сторону не захотел. Будто считал себя выше меня, будто это ниже его достоинства — просто поздороваться со мной. Да кто он такой вообще, чтобы задирать нос? Сехун сдержано улыбнулся. Лучшее средство избавить Пака от хандры — заставить высказаться. Под конец Чанёль уже не был сдержан, шагал нервно по комнате, размахивал руками, кусал губы. Было видно, что его действительно сильно задела выходка Бекхёна. И все эти рисунки, и хандра, и странная зацикленность. — Почему тебе важно его внимание? И не говори, что тебя все любят, а, значит, и он должен, — осторожно подтолкнул Сехун и не прогадал. Пак замер посредине комнаты, глупо хлопая глазами. А после с какой-то детской беспомощностью посмотрел на друга. — Я не знаю. Просто Сухо рассказывал, что когда только поднимал "семью" с колен, у него был лучший друг, который помогал во всём. И вроде как он упоминал, что это был Ким Чондэ. Я просто… Я думал, что мы с Бекхёном будем тоже работать вместе и станем настолько круты, что остальные будут дрожать лишь от упоминания наших имён. Ну, как в фильмах. Надутые губы и обида в глазах добила Сехуна окончательно, и он расхохотался. И смеялся очень долго, до слёз, пока Пак, матерясь, не начал избивать его подушкой. Через какое-то время изрядно потрепанный и помятый Сехун свалился с кровати и поднял руки, признавая поражение. — Всё, всё, сдаюсь! Просто это так похоже на тебя. Взрослый уже, самостоятельный, а всё детство в жопе играет. Пошли обедать, жрать хочется. А после подумаем, что можно сделать, чтобы прекрасный принц обратил внимание на изнеженную сопливую принцесску. Пак вновь схватился за подушку, и Сехун, совершенно по-девчачьи взвизгнув, бросился наутёк. «Наконец-то всё вновь встаёт на свои места», — удовлетворённо подумал Чунмён, слыша дикие визги, крики и грохот в глубине дома.

***

Выстрел. Ещё один. И ещё. И ещё. Впустить всю обойму, перезарядить, и вновь выстрел. Рукоять пистолета в руке уже давно нагрелась, а мишени пестрят множеством дыр. Но Бекхён не останавливается. Ему нравится представлять на местах мишеней тех, кто когда-то перешёл дорогу, помешал, сказал что-то не то, унизил или попытался это сделать. Ещё мальчишкой Бекхён увидел у Чондэ пистолет за поясом брюк и с тех пор лелеял надежду взять оружие в руки. И мечта сбылась. Чен научил его правильно обращаться с оружием, а врождённое хорошее зрение вкупе с меткостью позволило всегда попадать в цель. Ким даже раздумывал о том, чтобы научить племянника обращаться с винтовкой, но Бекхён отдал свою любовь обычному пистолету и паре ножей, которые были всегда при нём. И где только прятал? — Принцесса, ты тут уже три часа. Не хочешь выбраться на свежий воздух? Предлагаю съездить в гости к Минсоку, прокатиться на его лошадках, — предложил Чондэ, заходя в небольшой зал. — Нужно было подумать, а здесь лишние мысли покидают голову, — отозвался Бекхён, откладывая оружие и огромные наушники в сторону. — Я не против навестить Сюмина. Тем более, у него сейчас гостит Кенсу. — Тогда собирайся, и поедем. Поужинаем в его доме, — широко улыбнувшись, Чондэ покинул помещение. Бекхён же перевёл взгляд на мишени. В его воображении десяток Пак Чанёлей лежали на полу в лужах собственной крови.