Lipstick color wine «Chateau»

Бекхёну кажется, что весь мир утратил краски. Впрочем, он не прав. Мир всё такой же цветной, просто потерял свою яркость. Небо тёмное, почти чёрное. С моря сильный ветер гонит всё больше туч, и вскоре накрапывает дождь. Песок кажется серым, а не жёлтым, море вспенилось в преддверии грозы, вода потемнела. Раннее утро, и солнце ещё не показалось из-за горизонта. Холодно. Бекхён сидит на песке и смотрит вдаль, туда, где чёрное небо и чёрная вода сливаются воедино. Кажется, что земля совсем не круглая, и если поплыть туда, к тому месту, где небо и земля соединяются, то можно увидеть земной край. Бекхён хотел бы увидеть его, а после рухнуть в бездонную пропасть, заканчивающуюся космосом и умереть, распасться на множество молекул. А может от него и молекул не останется. Как знать. Бекхён знать не хочет, думать не хочет, ничего не хочет. Его душа вывернута наизнанку, и Бён смотрит на свои руки дикими глазами. Ему кажется, они в липкой грязи, чёрной слизи, что была внутри него. Но сейчас её там нет. Сейчас там ничего, пустота, вакуум. А эта чёрная грязь — она на руках Бекхёна, и от неё не отмыться. Этот мужчина, Юн Чжоу. Он постарался на славу. И если от воображаемой крови ещё можно было спастись, от вывороченной из души грязи отмыться нельзя. Потому что эта грязь — часть Бекхёна. Парень никогда не думал, что можно ранить вот так, без оружия. Раны от пуль и от ножа болели сильно и долго, оставляя после себя уродливые шрамы, которые впоследствии часто ныли и зудели. Но Бекхёна не резали и не стреляли в него, не били, не связывали. Его не тронули и пальцем. Чжоу просто говорил. Он описывал смерть своей племянницы, рассуждал о том, понравилось ли Бекхёну убивать ещё или нет, предполагал, как Бекхён её убил, как умерла сама девочка. Он говорил, не давая вставить ни единого слова, пока Бён не сорвался на крик, когда не заорал во всю мощь своих лёгких, что всё, что говорит, описывает или предполагает Чжоу — неправда. — Я не хотел убивать её, — хрипит Бекхён, стеклянным взглядом смотря на бокал с вином. — Не хотел. Да, закон таков, и он жесток. Да, наследник должен перебить всех, кто попадётся на пути. Но дети… Детей никогда не подсовывают под лезвие ножа или пулю. Детей никогда не отправляют на смерть. И я не хотел… Я не знал! — Ну надо же. Так значит, я не прав? Так расскажи мне, — спокойно произнёс Юн, бесстрастно смотря на сжавшегося, трясущегося мальчишку перед собой. — Расскажи, как ты убил её? И Бекхён рассказал. Он говорил медленно, запинаясь. Он не утаивал и не скрывал, не смягчал и не пытался оправдаться. Он рассказал о том, как заметил шевеление за портьерой, рассказал о том, что даже не подумал отдёрнуть её и проверить, кто за ней. Рассказал, как воткнул нож наугад и услышал судорожный всхлип. И пусть рассказ был недолгим, но Бекхёна всего трясло, когда он закончил. Чжоу задавал уточняющие вопросы, спрашивал какие-то детали, и Бекхён пытался вспомнить, прокручивал в голове раз за разом, вновь и вновь переживал те минуты. «У неё были рюши на платье или нет? А волосы, они были распущены или собраны в косу? А туфли? Какого цвета были туфли? Украшения? Ей только прокололи уши, ты помнишь, что за серёжки на ней были? Она кричала или молчала? Кровь стекала изо рта, когда ты вогнал ей нож в живот? Она умерла сразу или мучилась?». И Бекхён отвечал. Вспоминал каждую секунду и отвечал. Не всегда правильно, и тогда Юн говорил: «Ты не прав. Вспомни, у неё были маленькие колечки, а не гвоздики», и Бекхён опять прогонял картинку мёртвой девочки в голове, пытаясь вспомнить. И это было хуже пыток. Хуже пули, застрявшей в ноге, хуже глубокого пореза от ножа, хуже рваной раны от укуса бешеной псины. Потому что телесные раны залечиваются быстро, но раны в душе… Хотя, какая же это душа? Жалкий сгусток какой-то там космической энергии, погрязший в чёрной слизи. А потом холодное «хватит», и мужчина поднимается со своего места и покидает Бекхёна. Тому плевать, перед глазами взгляд мёртвых зелёных глаз, а сердце почти не бьётся. Руки трясутся, пальцы занемели, а в горле комок. Бекхён отдалённо слышит, что мотор вновь урчит, а после ветер поднимается. Брызги морской воды вновь оседают на коже. Яхта пришла в движение. По щекам течёт что-то тёплое, и язык слизывает эту влагу с губ. Солено. Ощущение оцепенения, будто статичная статуя, захватывает полностью. Бекхён чувствует себя выпотрошенной рыбой. Настолько хреново ему ещё никогда не было. Мужчина останавливает яхту максимально близко к берегу, но достаточно далеко, чтобы не сесть на мель. Он глушит мотор и спускается к Бекхёну, вздёргивает за плечи с плетёного кресла и пристально смотрит в покрасневшие глаза. — Я отпущу тебя живым лишь потому, что пусть ты и убил мою племянницу, но ты не желал ей смерти, и в каком-то смысле ты не виновен. Но не думаю, что жизнь будет сладка для тебя, потому что ты до конца своих дней будешь помнить Мэй. Её волосы, лицо, одежду, любимые серёжки, предсмертный хрип и мёртвый мутный взгляд. Он будет являться тебе в кошмарах, как только ты ослабнешь, и подсознание возьмёт верх. Ты до последней минуты не забудешь эту девочку и будешь мучиться совестью, будешь захлёбываться чувством вины. А это намного хуже смерти. До берега Бекхёну приходится плыть. Чжоу отплывает сразу же, как Бекхён прыгает в ледяную воду. Парень думает о том, что можно умереть прямо сейчас, просто перестать грести и застыть, пойти камнем на дно. Ледяная вода сковывает мышцы, как будто чувствуя желание человека, оказавшегося в её власти. Она высасывает тепло, высасывает саму жизнь. Но Бекхён пересиливает себя и добирается до берега, а после не может подняться на ноги. Почти два часа прошло, а он всё так же сидит в мокрой одежде, и лишь волосы высохли под напором сильного ветра. Только вот накрапывающий дождь вскоре превратился в ливень, и Бекхён вновь промок до нитки. Но он не двигается, не пытается подняться и найти убежище. Зачем? Миру станет намного легче дышать, если такой, как он, умрёт. Хотя… Раздутое самомнение, Бён Бекхён. Мир даже не заметит твоей смерти. — Эй, с вами всё в порядке? — негромкий голос, и тёплая рука опускается на плечо. Бекхён медленно поворачивает голову, вскидывая взгляд. Перед ним молодая девушка с ярко-красным зонтом в руке. У неё карие глаза и длинные чёрные волосы, заплетённые в косу. Она одета в ярко-жёлтый сарафан и белые резиновые сапоги. Странная. Такая яркая для унылого окружающего пейзажа. И неуверенная улыбка, которую она дарит Бекхёну, слишком тёплая и ласковая, чтобы улыбаться так незнакомцу. Убийце. Человеку с грязной, прогнившей душой. — Нет… — хрипит Бекхён спустя несколько минут. — Вы выглядите… Не очень хорошо. И вымокли полностью. Может быть, позвонить вашим родным? Или друзьям? — с волнением спрашивает она. Бекхён вновь зависает, смотря мимо неё, гипнотизируя красный купол зонта. Да, он наверняка выглядит сейчас дерьмово. Хотя, чувствует он себя и того хуже. Родные… Им нельзя звонить. Чондэ будет переживать, а Минсок — отчитывать. Кенсу попытается влезть в голову, а Чонин слишком шумный. Тэмин… Тэмин и так из-за него вечно влипает в неприятности. Друзья… Бекхён тихо, немного сумасшедшее смеётся, чем пугает девушку, отступившую на шаг. А есть ли у него вообще друзья? Ведь все с ним общаются, потому что выгодно, и он с ними общается, потому что выгодно. Неужели нет никого, кто мог бы сейчас помочь ему не захлебнуться? — Эй… — вновь окликает его девушка, сжимая телефон в ладошке. — Давайте я позвоню вашей девушке? У вас есть девушка? Бён поднимает на неё взгляд, склоняя голову к правому плечу. Девушка? Да, в каком-то смысле у него есть девушка. Почти двухметровая принцесса с шикарным разворотом плеч и сильными руками, с забавными ушами, мягкими губами и улыбкой психопата. И с клубничным джемом вместо мозгов. Как и у самого Бекхёна. — Да… Есть. Наберите, пожалуйста, номер ХХХХХХХХХХХХХХ, — диктует он и со странным волнением наблюдает, как пальцы девушки бьют по сенсору. — Её зовут Пак Чанёль. Попросите её забрать меня.

***

В комнате темно и тихо. Часы мерно тикают, отмеряя секунды. Мягкий ковёр под спиной нагрелся, но из открытого окна тянет сквозняком. Рядом распластался пёс, положив голову своему хозяину на грудь. Карие глаза пса грустно взирают на лицо непривычно молчаливого и неулыбчивого молодого человека. Лакки на интуитивном уровне чувствует, что сейчас его человеку нужна компания, а потому подбирается ещё ближе, кладя на мерно вздымающуюся грудь лапы, меж которых устраивает свою голову. Тёплая ладонь ложится на ухо, поглаживая и почёсывая, и зверь прикрывает глаза от удовольствия. Хорошо бы взять глупого человека за шкирку и оттащить в кровать, но нет желания шевелиться. Лень заразна. Чанёль смотрит на часы. Время пять утра. Через несколько часов приедет Чунмён, и хорошо бы выспаться перед очередной головомойкой. Но вставать лень. Шевелиться лень. Даже дышать лень. Хорошо, что организм это делает за него. Глаза вновь закрываются, в нос ударяет запах озона, а после слышится громкий шум за окном. Начался дождь. Неудивительно, такие чёрные тучи на небе. Но оно и к лучшему. Шуршание дождя успокаивает, и нападает лёгкая дрёма. Наконец-то парень сможет провалиться в липкую дрёму. И ведь почти получается, когда телефон, лежащий на кровати, разрождается мелодией. Эта песня нравится Чанёлю, и он просто слушает её, до тех пор, пока телефон не замолкает. Но вот звонок повторяется, и приходится открыть глаза. — Лакки, принеси, — просит Чанёль, и пёс тут же поднимается. Подойдя к кровати, пёс встаёт на край лапами и вытягивает морду вперёд, зажимая телефон зубами и возвращаясь обратно к хозяину. Стерев слюну животного рукавом рубашки, Чанёль смотрит на экран. Номер незнакомый, и отвечать нет желания. Впрочем, когда ему звонят с незнакомых номеров, дела обычно оказываются важными. Помедлив пару секунд, Чанёль нажимает зелёный кружочек и подносит смартфон к уху. — Алло? Голос хриплый, и парень прокашливается, а после садится прямо и ерошит волосы, шумно выдыхая. — Да, слушаю, — громче повторяет он. — Здравствуйте, — раздаётся женский голос на том конце провода. — Извините, что тревожу в такой ранний час. Мне нужно поговорить с… Извините, это странно прозвучит, но мне нужно услышать девушку с именем Пак Чанёль. — Пак Чанёль — это я, и, как вы можете слышать, я далеко не девушка, — хрипит Чанёль, поднимаясь на ноги и подходя к окну. — Кто вы? — Простите, меня зовут Ёнджи. Ваш номер мне дал парень, его зовут… Кажется, Бекхён, если я верно расслышала. Он назвал этот номер, сказал, что это номер его девушки, которая может забрать его. И только дозвонившись, я вдруг поняла, что Чанёль — мужское имя… Было ясно, что девушка крайне смущена, и Чанёль усмехнулся. А после застыл. — Что? Бекхён? — спросил он несколько резко, девушка на том конце испуганно выдохнула. — Д-да, его зовут Бекхён. Вы знаете его? — пролепетала она. — Да. Где вы находитесь? Где он? — Мы сейчас на берегу залива Жёлтого моря недалеко от курортного города N. Ваш друг, он очень плохо выглядит. Вам долго добираться? Чанёль негромко матернулся, хватая со стула ветровку и выскакивая за дверь. — Да, долго. Вы не могли бы приютить его у себя? Я доберусь только ближе к вечеру, возможно, к ночи. Пожалуйста, я вас очень прошу. — Я… Хорошо. Я сейчас в этом городке проживаю, приехала отдохнуть. Как будете подъезжать, наберите мой номер, с которого я звоню, я объясню, как вам добраться, — сказала девушка. — Да, я вас понял. Спасибо вам большое, я выезжаю прямо сейчас! — Ох, да не за что, — рассмеялась та, и звонок оборвался. Сев в машину, Чанёль завёл мотор, тут же срываясь с места. В раннее утро дороги были пустые, и Пак вдавил педаль газа в пол, разгоняясь до предела. В голове крутились слова позвонившей девчонки о состоянии Бекхёна. Что значит «плохо выглядит»? Ранен? Хромает? Не может двигаться? Расфокусированный взгляд и потеря координации? Ножевое ранение? Перелом? «Ох уж эти женщины, вечно никакой конкретики», — подумал Чанёль и стиснул зубы.

***

Бекхён чувствовал себя так, словно горел заживо изнутри. И на этот раз его состояние не было связано с душевными терзаниями. Купание в ледяной воде и долгое сидение на ветру в мокрой одежде никому бы не пошло на пользу. Ёнджи, девушка с пляжа, с трудом, но доволокла почти невменяемого парня в свой домик на окраине курортного городка. Усадив его на стул, смущаясь и краснея, она раздела его, стаскивая мокрую одежду и после развешивая её на сушителе в ванной. Как только с одеждой было покончено, она помогла Бекхёну подняться, и уложила на постель, кутая в одеяло. К тому моменту парня уже бил озноб и подскочила температура. Тяжко выдыхая, девушка отправилась на кухню, чтобы приготовить тёплый чай и поискать хоть какие-нибудь таблетки помимо аспирина. Вот только аптечка не была рассчитана на случаи спасения незнакомцев, подхвативших простуду с намечающейся ангиной. Хорошо хоть пластинка аспирина в действительности нашлась. — Эй, ты слышишь меня? Давай, тебе нужно выпить лекарство и чай. Бекхён-а, слышишь? — негромко произнесла девушка, потрепав провалившегося в болезненную дрёму парня. Карие глаза, подёрнутые мутной плёнкой, резко распахнулись, и Бекхён подскочил на своём месте, судорожно осматриваясь. Взгляд его остановился на девушке, и парень медленно выдохнул. Ёнджи замерла, смотря на него с опаской. Ей ещё на пляже показалось, что с головой у этого парня не всё тихо, но бросить его одного она не смогла. Взгляд его пристально скользил по её лицу, а после — по кружке в руках и трёх белых таблетках. — Что это? — просипел Бекхён и тут же коснулся рукой горла, будто мерзкое расползающееся воспаление слизистой от этого остановится. — Чай и аспирин. Прости, ничего больше нет, но они помогут тебе продержаться, пока твоя… Девушка не приедет, — скомкано закончила девушка и впихнула в ледяные руки Бекхёна кружку. — Это не моя девушка, — негромко хрипло рассмеялся парень, делая глоток идеальной температуры чая и блаженно прикрывая глаза. — Я уже поняла, когда ответил мужчина. Мне было неловко, и это ни капельки не смешно! — возмутилась девушка и замолчала, увидев очень мягкую, красивую улыбку парня. — Прости, — произнёс Бён, натягивая одеяло на плечи и чувствуя, как изнутри распространяется холод, от которого даже тёплый чай не особо помогает. — Давай сюда свои ужасные таблетки. До обеда всё было хорошо. Бекхён ещё раз выпил лекарства и за прошедшее время, пока не валялся в болезненном забытьи, выпил почти три литра тёплого чая то с сахаром, то с лимоном, то зелёного, то чёрного. Один раз кто-то приходил. Кажется, это была подруга Ёнджи, которая звала последнюю прогуляться, но та никуда не пошла, наврав что-то и оставшись рядом со своим больным подопечным. А потом у Бекхёна скакнула температура, и он провалился в бред, из которого не было сил выбраться. Девушка с ног сбилась, меняя ему компрессы. Она старалась не слушать, что там бормочет чудак на её постели, но невольно прислушалась под конец. И то, что она услышала, напугало её до дрожи. — Пожалуйста, нет… Я не хотел убивать её… Мэй… Это не я… Не надо… Нет… Мэй… — шептал Бекхён, ворочаясь в бреду. По его лбу и вискам тёк пот, тело била дрожь, а руки с силой комкали промокшие под ним простыни. Ему было то жарко, то холодно, парень то сворачивался клубком, то наоборот вытягивался напряжённой струной. Казалось, ещё секунда, и его позвоночник сломается. Ёнджи в такие мгновения старалась не трогать его, даже не поправляла съехавший компресс. Ей хватило одного раза, когда Бекхён неожиданно схватил её руку, сжимая до боли и заглянул в её глаза своими, безумными, с огромными расширившимися зрачками. — Я не хотел убивать тебя… Не хотел, Мэй, ты веришь мне? — шептал он, облизывая пересохшие губы и сверкая сумасшедшими глазами. — Верю, — сдавленно ответила девушка. — Я верю, Бекхён-а… Парень слабо улыбнулся, а потом обмяк, наваливаясь на неё, сидящую на краю постели. Тяжело дыша и чувствуя, как колотится сердце от испуга, Ёнджи поднимается и идёт на кухню. Кажется, ей чай тоже не помешает. Без сахара. Чёрный. Очень крепкий. И только успокоившись и взяв себя в руки, девушка вернулась к постели больного, чтобы продолжить своё дело.

***

Чанёль действительно добирался долго. Когда он подъехал к воротам курортного города, часы показывали начало одиннадцатого ночи. И это при том, что парень останавливался всего лишь три раза, чтобы пополнить запасы бензина, а после вновь летел на предельной скорости. Затормозив у будки охраны, Пак набрал номер звонившей ему девушки. — Ёнджи, это Чанёль. Я на въезде, — быстро проговорил он в нетерпении. — Скажи охраннику, что тебе нужно ко мне в семнадцатый корпус, — отозвалась девушка. — После езжай прямо, на развилке — налево, в сторону моря и до самого конца. Домик синего цвета с коричневой крышей. Со стороны дороги увидишь номер «17» на самом доме. Чанёль сделал, как ему было велено, и вскоре уже тормозил возле обозначенного дома. Дверь отворилась, и навстречу ему вышла миловидная девушка в забавном жёлтом сарафане. — Здравствуйте, — поздоровался Чанёль, и девушка кивнула. — У него упала температура, но он не приходит в сознание. Иногда бредит, — сказал Ёнджи, позволяя Паку зайти в дом. Тот прошёл в единственную комнату, и сердце его сжалось при виде свернувшегося на кровати клубка. Чанёль видел Бекхёна разным: дерзким, наглым, злым, обиженным, игривым, саркастичным, подначивающим, азартным, сумасшедшим. Но никогда — слабым. Бён Бекхён и слово «слабый» вообще никогда не стояли рядом в голове Чанёля. Но именно таким сейчас был Бекхён. Подойдя ближе, Чан присел на корточки и отодвинул с горячего лба мокрую чёлку. Бледная кожа, синяки под глазами, сухие губы, трясущиеся руки, прижатые к груди в попытке согреться. — Он бредил, — негромко произнесла Ёнджи, останавливаясь рядом. — Кажется, у него кто-то умер. Он назвал меня Мэй и сказал, что не хотел убивать. Это его сестра? Или девушка? — Знакомая, — кивнул Чанёль, который понятия не имел, что это за Мэй, и почему Бекхён звал её в бреду. — Вы будете против, если я его так и заберу завёрнутым в одеяло? — У меня есть запасное. Но вы уверены, что ему не станет плохо в дороге? На трассе негде остановиться, — с волнением спросила девушка, когда Чанёль взял парня на руки, и тот интуитивно прильнул к новоявленному источнику тепла. — У меня не так далеко отсюда есть домик на берегу, там и переночуем, — отозвался Чанёль. — А его вещи? — Вы идите, я сейчас принесу, — засуетилась девушка и упорхнула в ванную. Чанёль вышел на улицу и спешно открыл одной рукой дверцу машины, укладывая Бекхёна на заднее сиденье. Стянув ветровку и сложив из неё валик, парень подложил её Бёну под голову, а после закрыл дверь. Выбежавшая из дома Ёнджи протянул свёрнутые вещи. Они не были чистыми, все в песке, но зато хотя бы сухие. — Большое вам спасибо, что позаботились о нём, — произнёс Чанёль и поклонился. Девушка смутилась, перекидывая растрепавшуюся косу на одно плечо, и улыбнулась, пожимая плечами. — Мне было не сложно, хотя и я была изрядно напугана, когда у него поднялась температура, и начался бред. Надеюсь, что он скоро поправится. Вы… Когда доедете, если вам не сложно, напишите мне сообщение, чтобы я не волновалась, — робко попросила она и расслабленно выдохнула, когда Пак кивнул с улыбкой на лице. Помахав на прощание, парень сел за руль и сразу врубил печку на полную, чтобы салон прогрелся, и Бекхёну не стало хуже. Отъехав от дома девушки, Чанёль коротко взглянул в зеркало заднего вида. Ёнджи всё ещё стояла возле дороги, обхватив себя за плечи руками. Ветер играл с подолом её сарафана, и она была похожа на маленькое пламя свечи в окружающей её темноте подступающей ночи. «Спасибо тебе, что позаботилась о нём, Ёнджи», — с теплом подумал Чанёль и, как только пост охраны остался позади, вдавил педаль газа в пол. Машина взвизгнула шинами и стрелой полетела по пустой дороге, окутанной тьмой. Пак не соврал, у него действительно был домик на берегу моря, подаренный его отцом за успешное окончание учёбы. И именно там Чанёль решил спрятаться от всего мира. И спрятать Бекхёна.

***

Часы на краю тумбочки с негромким щелчком меняют цифры. Зелёные чёрточки, складывающиеся в них, неярко светятся в темноте. Ровно четыре часа ночи. Бекхён не шевелится, смотрит опухшими глазами на зелёное свечение и думает о том, что хотел бы перестать существовать. А может он и не существует больше? Может девушка и её домик — предсмертные бредни, пока сам он шёл камнем на дно? Парню холодно, волосы влажные, рука, лежащая возле лица, слишком бледная и мутным белым пятном выделяется в темноте. Может быть он уже труп, лежащий на дне, припорошенный песком? «Если больно, значит, жив», — шепчет голос Чондэ в голове. Да, больно. Голова раскалывается, кончики пальцев неприятно колет, в глаза песка насыпали. А ещё внутри что-то неприятно колет, дышать сложно, горло болит. Наверное, он выплыл и остался жив. Но где же он? Может, это дом Ёнджи? Нет… Нет, у неё была жёсткая небольшая кровать, а возле не было тумбы с часами. Или была, но Бекхён не заметил? Как знать. Бекхён переводит взгляд на свои пальцы и медленно сгибает их. Руки слушаются плохо, а ещё откуда-то тянет сырым ветром. Взгляд скользнул дальше электронных часов, которые Бён гипнотизировал почти двадцать минут после того, как очнулся и вперил в них взгляд. В противоположной стене сделано окно, и створки приоткрыты. Прислушавшись, Бекхён слышит шум дождя и чьё-то дыхание. А потом за спиной кто-то двигается, и одеяло натягивается, сползая с плеч Бекхёна. Плечи тут же кусает холодный воздух, и парень осознаёт, что на нём нет ничего из одежды, даже белья. «Ну, Ёнджи не стала бы раздевать меня», — думает Бекхён и медленно переворачивается на спину. Он вспоминает, что просил её позвонить Чанёлю, что назвал Пака своей девушкой, и ухмылка расплывается на лице. Кажется, его спасительница даже упрекала его в этом после звонка. Тогда… Это значит, что рядом с Бекхёном лежит Чанёль? Взгляд блуждает по деревянному потолку. Нужно лишь повернуть голову, чтобы удостовериться. Но почему-то не хочется разрушать царящее спокойствие и чувство неопределённости. Может, из-за страха? Бекхён боится повернуться и понять, что Чанёля рядом нет. И Ёнджи нет. Никого нет. Он один. Но ведь если один — это принесёт новую боль? И она, возможно, немножко перекроет ту пустоту, что осталась на месте развороченной души. И Бекхён медленно поворачивает голову. Чанёль спит крепко и спокойно. Лицо расслабленное, волосы всклокоченные. Глазные яблоки под веками не движутся, губы чуть приоткрыты. Пак лежит на спине, закинув одну руку под голову, а вторая покоится на животе. Он в одних джинсах, без рубашки и босиком. Видимо, он укрывался тем же одеялом, каким укутал Бекхёна. Только сейчас парень понимает, что всё это время лежал под двумя одеялами. Но почему же тогда так холодно, снаружи и внутри? Впрочем, глупый вопрос с заведомо известным ответом. Паку тоже холодно, это видно по гусиной коже и по твёрдым соскам. Бекхён гипнотизирует их пару секунд, а после переворачивается на бок и касается холодной подушечкой указательного пальца правой руки твёрдой горошины. Подложив левую руку под гудящую голову, Бекхён с лёгким любопытством наблюдает за лицом Чанёля. Но тот спит слишком крепко, не реагируя на прикосновения. И Бекхён продолжает свою игру. Палец скользит по соску, по ореолу вокруг, проводит линию до второй твёрдой горошины. Никакой реакции, и Бён расслабляется, почти бездумно рисуя спираль на солнечном сплетении, очерчивает ключицы, скользит «змейкой» по животу, наблюдая, как мышцы напрягаются под лёгкой щекоткой. Чанёль уже не так спокоен, глаза под веками начинают движение, и он глубоко вздыхает, ёрзая и поворачивая лицо в сторону Бекхёна. Влажный язык скользит на секунду меж пересохших губ, смачивая, а после парень затихает. Но Бекхёну уже не хочется «рисовать» на этом теле. Лицо Чанёля привлекает его сильнее, и парень приподнимается, опираясь на локоть левой руки, а правой касается мягкой щеки. Кожа тёплая, и на какое-то время Бекхён замирает, впитывая чужой жар. А после начинает «рисовать» уже на лице. Касается кончиками пальцев скулы, ведёт линию до уха и выше, «заштриховывает» круг, нарисованный на виске, скользит дальше, проводя над бровью, и рисует звёздочку в центре лба, чтобы затем скользнуть по носу и с тихим смешком нажать на кончик, как на кнопку. Пак фыркает и неожиданно открывает глаза. Бекхён замирает, даже дышать перестаёт, когда Чанёль сонным взглядом обводит пространство вокруг и встречается с ним взглядом. И улыбается. Чёртов Пак Чанёль и его тёплая, солнечная улыбка. Бекхён хочет себе это тепло, хочет согреться, а потому подаётся вперёд. Чанёль не двигается и не предпринимает попыток обнять или поцеловать в ответ. Бекхён просто касается его губ своими и отстраняется, чтобы затем вновь коснуться. Как котята тычутся мордочками, чувствуя запах молока друг на друге. Касание за касанием, лёгкий «чмок» в центр губ, в уголок, в нижнюю губу, в верхнюю. А потом поцелуй в кончик носа, в переносицу, в лоб, в висок, в щёку. Бекхён касается везде, где может, стараясь впитать в себя чужое тепло. Потом ему становится мало, и он придвигается ближе, кладя холодную ладонь на горячее солнечное сплетение, и целует по-настоящему. Чанёль понимает, что теперь можно, и его горячие ладони ложатся на лопатки Бекхёна, опрокидывая на себя, прижимая ближе. Никакой пошлости, лишь желание согреть этот кубик льда в руках. И Бекхён плавится. Тает, как настоящий сгусток льда рядом с пламенем. Горячие ладони скользят по спине, лаская и растирая кожу, оглаживают плечи, сжимают за пояс, и Бекхёну мало, чертовски мало. Он забирается на бёдра Чанёля, отстраняется, обрывая горячий, наполненный горечью, поцелуй и кутается в одеяло, пряча обнажённое тело. Дышит тяжело и сбито, смотрит шальными глазами и морщится, когда головная боль бьёт по вискам. Чанёль возбуждён, парень чувствует это, сидя на чужой ширинке, но никаких поползновений и грязных касаний нет. Пак лишь гладит чужие ноги, сжимающие его бёдра, и смотрит. Смотрит пристально и изучающе, смотрит сквозь лицо Бекхёна, заглядывает внутрь его мозга, скользит ниже, вглядываясь в сердце, ниже, стараясь найти летающих бабочек в животе. Но Бекхён внутри пустой, мёртвый. И Чанёль это каким-то образом понимает, потому что садится прямо и снова целует, одной рукой обнимая за пояс и притягивая к себе, а второй зарываясь в сырые от пота волосы на затылке. Не так давно у Бекхёна вновь скакала температура, из-за чего парень весь мокрый был как лягушка. И холодный. Потому-то и не было никакой одежды, Чанёль вытирал хрупкое тело, прячущее в себе силу, полотенцем, смоченным в тёплой воде, а после менял компрессы. Да так и заснул рядом, когда Бекхён перестал метаться в горячке. Бекхён прижимается ближе, обвивая руками шею, и открывает рот, впуская чужой язык и проникая своим в горячую глубину паковского рта. Чанёль весь пышет жаром, и Бекхён пьёт его через поцелуй, чувствуя, как внутри наконец-то становится теплее. Или это из-за пылающего внутри живота огненного комка возбуждения? Плевать. Какая вообще разница? Чанёль же вообще не думает ни о чём. Им завладело странное желание обласкать, защитить, сберечь, обогреть. И он позволил себе это. Позволил целовать и крепко обнимать, позволил касаться осторожно, нежно, трепетно. И когда Бекхён негромко застонал в поцелуй, подаваясь бёдрами вперёд, Пак позволил себе скользнуть под одеяло, сползшее с чужих плеч и осевшее на бёдрах, позволил себе коснуться внутренней стороны бедра и провести рукой выше, задевая костяшками пальцев поджавшиеся яички и под чужой выдох обхватить пульсирующую плоть. Бекхён прерывает поцелуй, потому что ему необходим кислород. Ему уже не холодно, нет, он напился чужого тепла, и внутри разгорелось пламя, поднявшееся из живота лавой и волной ударившее в голову. Он чувствует чужую руку, сжимающую крепко, но осторожно, чувствует шершавую подушечку пальцев, размазывающую вязкую смазку по ноющей от возбуждения головке, и стонет. Стонет протяжно, сладко, ощущая безграничное блаженство, когда Чанёль сжимает руку крепче, начиная ласкать член быстрее, жёстче, когда чужие зубы впиваются в кожу на плече, прикусывая, оттягивая, а после горячий язык зализывает укус. Организм обессилен болезнью, а внутри бушует пламя, превращая органы в пепел, и Бекхён несдержанно кричит, когда вторая волна жара накрывает с головой, заставляя кончить. Чанёль не отпускает его до последнего, впиваясь в губы таким необходимым сейчас, как воздух настойчивым поцелуем и продолжая ласкать медленно опадающий член, размазывая по нему остывающую сперму. Уткнувшись лбом в чужое плечо, Бекхён тяжело дышит, изредка срываясь на негромкий хрип. Ему наконец-то тепло, ему хорошо, и внутри всё ещё беснуется огонь, заменившись пустоту. Через пару секунд Чанёль откидывается на спину, заставляя Бекхёна лечь на себя, натягивая спавшее одеяло на хрупкие голые плечи любовника. Бекхён засыпает сразу же, как только тело расслабляется, а под ухом, прижавшемся к чужой груди, сердце Пак Чанёля замедляет свой бег, восстанавливая привычный ритм.

*** Где-то в одном из отелей Сеула ***

В постели лежит обнажённое тело. Мужчина спит, улёгшись на живот и обняв руками подушку. Тонкая простыня сползла с него при верчении, оголяя спину с выпирающими из-за положения рук лопатками и подтянутые ягодицы, всё ещё розоватые после постоянного сжатия цепкими пальцами его партнёра. По комнате гуляет сквозняк, разнося сигаретный дым, но ЛуХань слишком вымотался, чтобы реагировать на такие незначительные раздражители. Сехун усмехается, делая очередную затяжку и не переставая любоваться развернувшейся перед ним картиной. Пожалуй, он зря сомневался в верности своего поступка. Секс с Ханем был именно таким, каким О себе его и представлял. Страстным, порывистым, но вместе с тем тягучим, сладким как патока. Хань, в жизни резкий на высказывания, острый на язык и довольно агрессивный в принципе, в постели был послушным котёнком, желающим принести удовольствие, желающим получить за это вознаграждение. Или он был таким только с Сехуном? Тот не знал, но основания так полагать были. Потому что Лу касался его слишком трепетно и осторожно, постоянно старался смотреть в глаза, чтобы видеть, нравится та или иная ласка Сехуну, или стоит прекратить. Но предосторожность была излишней, потому что Сехун пребывал в эйфории лишь от того, что Хань наконец-то принадлежит ему. Это было потрясающе, хотя и началось невинно. Закончив с делами, Сехун поехал в отель и снял один из лучших номеров, после вызванивая Ханя и называя адрес. Тот приехал быстро, наверное, был где-то поблизости. Сначала какой-то глупый разговор, шампанское, заказанное в номер, и совместное принятие душа. Хань всё шутил на тему «я как-то видел порно, оно начиналось так же», и Сехун на это закатывал глаза, не чувствуя впрочем раздражения, потому что прекрасно видел, как Хань нервничает. Трясущиеся пальцы аккуратно скользили по его телу, стаскивая рубашку, и Лу слишком долго возился с пуговицами, словно оттягивая момент. В какой-то момент Сехуну это надоело, и он принялся раздеваться сам, после стаскивая одежду и с ЛуХаня, затаскивая его в широкую душевую кабину под тёплую воду. Крепко обняв напрягшееся в его руках тело, Сехун усмехнулся. - Расслабься, ты так напряжён, будто я тебя насиловать собираюсь. Такое ощущение, что ты девст… ЛуХань не дал договорить, затыкая его рот поцелуем. Его руки, согретые горячей водой, уже не дрожали, изучая чужое тело уверенно. И пусть после Хань вёл себя достаточно уверенно, опускаясь на колени и отсасывая О под струями воды, фыркая от капель, попадающих в нос и от недостатки воздуха, Сехун сразу смекнул, что попал в яблочко. На какое-то время мысли его голову оставили, пока горячие губы плотно обхватывали член, а язык игрался с крайней плотью, забирая под неё, а после скользя по уретре. Но когда они выбрались из душа, не переставая целоваться и чуть не падая на скользкой плитке, О сделал себе пометку в мозгах быть помягче. Но куда уж там, когда его толкают на кровать, и чужое тело приятной тяжестью оседает на бёдрах. - Расслабься, я сделаю всё сам, - шепчет ЛуХань, медленно облизывая распухшие от поцелуев и минета губы, и Сехун усмехается, вскидывая бёдра вверх и слыша чужой стон. - Правда? Я вот так не думаю. Резкий рывок, и Хань уже прижат к постели. Он рычит и пытается вырваться, но Сехуну достаточно прикусить ему ухо, чтобы сопротивляющееся тело обмякло. - Брось, Лу, не нужно ерепениться. Я прекрасно понял, что ты ещё не был в постели с мужчиной. И от осознания этого у меня яйца звенят. Щёки Ханя тут же запылали от злости и смущения, и Сехун почувствовал новую волну возбуждения, накрывающую с головой. Ну вот как, как этот мерзавец под ним мог быть таким невинным и в то же время чертовски сексуальным? Думать об этом – время зря потратить, а ночь ведь не резиновая. Поэтому Сехун сразу потянулся к смазке, выдавливая обильное её количество на пальцы и съезжая по чужому телу вниз, не забыв толкнуться в чужие бёдра своими и вырвать ещё один стон нетерпения. Обхватив чужой член губами, и сразу же принимая его почти до основания, Сехун прикрыл глаза, наслаждаясь пульсацией чужой крови, отдающей в язык. Одновременно с этим он провёл пальцами по сжавшимся мышцам ануса, с удивлением понимая, что колечко слегка припухло, будто его уже… Оторвавшись от минета, Сехун с ухмылкой посмотрел на Ханя, неторопливо проталкивая один палец внутрь. - Итак, ты готовился к нашей встрече? – елейным голосом протянул он, за что чуть не схлопотал коленом по носу. - Заткнись и не смей комментировать, - прошипел ЛуХань, тут же срываясь на скуление, когда к первому пальцу присоединился второй, и Сехун начал двигать ими, растягивая, лаская, подготавливая. Сехун честно старался не думать о том, как ЛуХань, краснея и бледнея, заперся в ванной комнате, раздеваясь и залезая в воду. Вновь обхватив губами член, желающий ласки, посасывая одну только головку и позволяя Ханю лёгкие толчки в свой рот в надежде получить чуть больше, чуть сильнее, Сехун старался не представлять, как мужчина неловко оглаживал свои ягодицы, проникая между ними, скорее всего мыльными руками. Как он дотрагивался до своего напряжённого от нервов и неясного смущения перед самим собой тела, как осторожно надавливал на мышцы, кусая губы и шипя от неприятных ощущений, как медленно проникал в себя один лишь пальцем, стараясь привыкнуть к дискомфорту и чувству лёгкой наполненности. Вот только фантазия разыгралась не на шутку, и Сехун не смог сдержать себя, отсасывая всё грубее, сжимая губами почти до дискомфорта, втягивая щёки и языком прижимая чувствительную влажную от смазки и слюны головку к ребристому нёбу. Ему хотелось довести Ханя до оргазма, чтобы тот кончил и обмяк в его руках, чтобы раскинулся безвольной куклой, чтобы не мог сопротивляться, когда Сехун поставит его на четвереньки в столь унизительную пошлую позу, и будет долго и мучительно изводить, не давая ничего кроме пальцев. И Хань вскоре сдался. Сдался, когда острый кончик языка толкнулся в ямку уретры, сдался, когда пальцы внутри, двигающиеся быстро, резко, ногтями царапнули простату. Сдался, когда Сехун блаженно замурлыкал от его громкого стона, и вибрация прошлась до самого основания члена, теряясь в яичках. Судорожно сглатывая чужую горькую сперму, облизывая пурпурную головку, Сехун чувствовал, что пора переходить к главному, потому что член стоял как каменный, и только от одного взгляда на затраханного пальцами Ханя хотелось кончить. Пожалуй, ему хватило бы два раза провести по всей длине, и готово. Но нет, остался ведь десерт, а Сехун очень любил сладкое. В ЛуХане было ужасно горячо и тесно, влажно от смазки. Сехуну пришлось призвать всю свою стойкость, чтобы входить медленно, дожидаясь, пока тугие мышцы разгладятся внутри под напором члена, пока Хань, тяжело дышащий и шипящий проклятия сквозь зубы, сможет расслабиться и позволить проникнуть ещё на сантиметр вглубь до следующего неприятного тянущего ощущения, от которого мышцы судорожно сожмутся. В такие моменты О сам не знал, кому тяжелее, ему или Ханю. Тому наверняка было неприятно и больно, и спасала его лишь рука Сехуна, поглаживающая, сжимающая его член. Но и сам Сехун не железный, и когда мышцы сжимались вокруг него, так хотелось двинуться резко, до основания, причиняя боль и себе, чтобы вырваться из марева возбуждения, и Ханю, чтобы осознал, зажимание принесёт лишь новые неприятные ощущения. Впрочем, когда осталось совсем чуть-чуть, Сехун позволил себе вольность. Как только Хань в очередной раз сжался вокруг его члена, ладонь О с громким шлепком опустилась на правую ягодицу парня, а после Сехун толкнулся резко, до конца, вжимаясь в мягкие округлые ягодицы и тут же шипя, когда вскрикнувший от удара Хань мстительно сжался вокруг него, тихо поскуливая. - Тише, Лу, уже всё, - прошептал О, наклонившись к чужому уху и после целуя во влажный висок. Двигаясь сначала медленно, осторожно, стараясь даже не выходить полностью, Сехун ловил каждый стон, каждый хрип и громкий выдох. А после Хань расслабился, двигаться стало легче. Чужая рука скользнула на бедро, сжимая и толкая, прося ускориться, и Сехун перестал сдерживаться, двигаясь всё более резко, толкаясь размашисто и совершенно забывая о том, что даже если Ханю показалось, что боль ушла, это ещё ничего не значит. Но ЛуХань не жаловался. Более того, в какой-то момент он совершенно по-блядски резко оттолкнул от себя Сехуна своей же аппетитной задницей, при этом сладко простонав, ведь прежде чем потерять равновесие и опрокинуться на спину, Сехун толкнулся глубже и наконец-то проехался по простате, отчего сладкая дрожь заставила волоски на загривке встать дыбом. Развернувшись, Хань облизнул пересохшие губы и уселся на чужие бёдра, опираясь одной рукой о тяжело вздымающуюся грудь, а второй обхватывая член Сехуна, проводя пару раз ладонью по головке, а после направляя в себя. Больше он не позволял взять Сехуну контроль, двигаясь быстро и резко, а иногда плавно и медленно, почти не вынимая из себя член и покачиваясь на нём, сжимаясь вокруг него, отчего у Сехуна звёзды перед глазами летали. Но всему есть предел, и, почувствовав поступающие сладкие судороги, Сехун согнул ноги в коленях за спиной Ханя и, обретя опору в виде матраца под ногами, начал резко вскидывать бёдра вверх, из-за чего Хань с томных стонов сорвался на громкие вскрики. Эта поза была идеальной, Сехун мог видеть лицо Ханя, его закатывающееся от удовольствия глаза, его искусанные губы, судорожно вздымающуюся грудь. Он мог касаться его, оттягивать соски, ласкать чужой член в такт толчкам или сжимать упругие ягодицы. Впрочем, Лу сам начал ласкать себя, стараясь догнать удовольствие, а потому О позволил себе распустить руки, сжимая и иногда пошлёпывая округлые полушария, впиваясь в них пальцами, чтобы с силой опустить Ханя на себя. Они кончили почти одновременно, и Лу тут же упал на чужую грудь, тяжело дыша и смаргивая выступившие от удовольствия слёзы. Сехун обнял дрожащее тело и повёл бёдрами, выскальзывая из истерзанного ануса и чувствуя, как следом на его же опавшую плоть вытекает вязкая сперма. Хань не возмущался и вообще выглядел умиротворённым. Лишь на секунду приподнявшись, он коснулся чужих губ своими в лёгком поцелуе, а после устроился поудобнее и провалился в дрёму. Сехун же, дождавшись, когда мужчина уснёт крепким сном, осторожно переложил его с себя на кровать и отправился в душ. Выбравшись оттуда спустя двадцать минут посвежевшим и взбодрившимся, О достал из кармана брюк сигареты, открыл окно и закурил. Полюбовавшись красивым видом, парень развернулся спиной к окну, опираясь поясницей о широкий подоконник. Спящий молчаливый затраханный ЛуХань лучше любых панорам. Вот только посторгазменная нега улетучилась ещё в душе, под прохладными струями, и сейчас Сехун вспомнил, что сказал ЛуХаню до того, как согласиться. Маленькое условие в их «договоре», написанное мелким шрифтом. «Ты приедешь ко мне, когда я позову. И выполнишь свою часть сделки. А после мы разойдёмся, и больше ты не будешь попадаться мне на глаза. Будто меня для тебя не существует. А ты перестанешь существовать для меня». Сехун был человеком слова. Он действительно считал, что их игры пора прекращать. Они уже не дети, взрослые мужчины, которым впору детей заводить. Вот только после всего произошедшего хотелось остаться рядом, хотелось разбудить поцелуями, хотелось принести завтрак в постель и посмеиваться над скривившейся мордашкой, когда Хань окончательно прочувствует все «прелести» анального секса и не сможет сесть на задницу как минимум день точно. А потом Сехун взял бы мазь и начал бы «лечить» этого упёртого барана, который наверняка сопротивлялся бы, заново раскрывая, лаская, смазывая. Чтобы потом удалиться с гордо поднятой головой и оставить этого мерзавца мучиться со стояком. Да, Сехун любил мелкие гадости. Но нельзя. Через несколько минут уже одетый и обутый Сехун протянул руку к ручке двери. И замер, когда услышал щелчок предохранителя. - Не так быстро, О Сехун, - пропел ЛуХань, потягиваясь на постели и вытягивая руку с пистолем, направленным в лоб медленно развернувшего Сехуна. – Ты лишил меня девственности. Анальной, разумеется. И теперь обязан понести ответственность. Жениться не заставляю, боюсь, не вынесу твоего нудизма и прирежу во сне, но вот завтрак в постель и минет приветствуются. Сехун знал, что Хань не выстрелит, а если бы и выстрелил, то О успел бы увернуться. Годы тренировок. Но за напускным весельем и сарказмом О разглядел волнение на дне чужих глаз и тоску. Вспомнился взгляд Ханя, когда Сехун выставлял тому условия. Потерянный, тоскливый, как у брошенного щенка под дождём. «Остаться или нет? Остаться или нет? Остаться… А, к чёрту», - решает Сехун и отпускает дверную ручку, за которую всё ещё цеплялся. ЛуХань рядом и всем своим видом намекает, что уже отдохнул и не прочь продолжить. И Сехун развязывает галстук, опираясь коленом на край кровати и нависая над мужчиной. Хань лукаво улыбается и откидывает пистолет, притягивая О за галстук и втягивая в поцелуй. Обойма на самом деле пустая, но Сехуну об этом знать не обязательно. А утром Хань сделает всё, чтобы этот привлекательный ублюдок никогда больше его не оставил.