Мир Авалона. Книга первая "Чёрная смута"

      Рейнхард забился в угол. Он расширил своё восприятие, когда прокатилась темная, разрушительная и гиблая аура. Рейн почувствовал это каждой фиброй своей души. И теперь не мог справиться со страхом. Он дышал через раз, хватая воздух ртом, словно утопающий, глаза бегали из стороны в сторону, его била дрожь и он понял, теперь уже точно, это не сон. Такой страх, такую боль он не чувствовал никогда. Лишь возвращаясь к этим ощущениям, он мигом забывал про потерю любимой, про смерть всех, кого он знал. И самое ужасное — то существо открыло глаз, словно ища кого-то. И оно долю секунды смотрело на него. Рейнхард заплакал. Риза, Терезия, Эркемей, Ричард, Валор — все мертвы, он один среди врагов, среди монстров в человеческой шкуре. И это только начало. Рабство было наиболее радужной перспективой. Ещё была смерть. Смерть от голода, страха, пыток или мучений. Ему не хотелось умирать. Пока. Того что он знал о рабстве хватало для того чтобы усомнится в перспективах. Ещё на пути к лодкам он не мог поверить в происходящее, шок подавлял отчаяние, боль в теле унимала страх. Но уже в море он понял, что все это взаправду, наяву, и ему нужно взять себя в руки и думать о будущем. Однако демоническая тень пресекла все его надежды. Теперь он был в отчаянии и ничем не отличался от остальных селян в трюме. Осознание смертей близких ломало его, а та хрупкая надежда, которую он получил от встречи с Эркемеем, казалась теперь лишь злой шуткой. Где-то глубоко в душе он понимал, что такие случаи происходят часто по всему миру, но предательское «Почему я?» все равно закрадывалось в разум.       Было холодно. Спустя неделю плаванья, Рейнхард и остальные пленники вышли из корабля. Арктический континент, не исследуемый, не нужный, забытый. На самом севере были только льды и варвары. Но Рейн убедился и в ещё одном — Хаос и вправду меняет мир. В двух огромных кратерах и нескольких маленьких воронках размещался город. В нем были деревья, растительность, огороды и ещё много вещей, нехарактерных для этой местности. Кратеры были окружены частоколом и домами. И замком. Темно-серая громадина возвышалась над кратерами, словно злая тень. Он не был прекрасным или уродливым. В вечерних сумерках он казался страшным, но уже потерявшим своё величие. Словно гигантский ворон, темнее самой тёмной ночи, он нависал над белоснежной пустошью мрачным властителем мёртвых и забытых в этих безумных местах.       По снегу их отправили из гавани в небольшой форт, который примыкал к чудовищному замку, там их встретили стражи, что сразу разделили мужчин и женщин, затем взрослых и детей. Матери рыдали, царапались и выдирались, не желая оставлять детей, отцы пытались драться, но пара затрещин и один труп угомонили и тех и тех, только жена осталась рыдать над остывающим телом. Рука Рейнхарда за четыре дня плавания, не до конца оправилась, и продолговатый синяк все ещё напоминал о травме. Он подозревал трещину, и когда прикасался к ней, то вздрагивал от боли.        Их поставили в ряд и начали осматривать. Скрюченный северянин подошёл к нему и попробовал мышцы, понажимал на шрамы и наблюдал за реакцией. И тут дело дошло до руки. Рейн не смог сдержать стон, надсмотрщик что-то прокричал, стражник подошёл к нему и ударил парня в живот. Рейн упал на колени и оперся больной рукой об дощатый пол, тут же взвизгнув ещё и от боли в ней, упал на бок, скрючившись в клубок. Смотритель нагнулся над ним и Рейнхард въехал ему по роже здоровой рукой. Взвизгнув, тот присел на задницу и немного отодвинулся от него, но также резко вскочил и указал на парня охраннику, который мигом подскочил и несколько раз ударил его ногой. Опять тот что-то залепетал, но теперь часть фразы перешла в коварное шипение. Стражник отвёл Рейнхарда в другой угол.       Других мужчин осмотрели с той же наблюдательностью и лишь нескольких, тех, кто попробовал сопротивляться, отвели к Рейнхарду. Остальных распределили в две колонны. Они вышли через разные двери, а затем пришёл большой, пухлый мужик в кожаной броне с хлыстом и топориком у пояса. Он повёл их по туннелю, изредка подгоняя их хлыстом. Оказались рабы в каких-то казематах. Несколько рядов закрытых и открытых камер, дверь в соседнюю комнату и лестница наверх — вот и все, что было внизу. Их раскидали по разным камерам, заперли и оставили там до полудня. В камеру поступал воздух по некому подобию дымохода, изогнутому под девяносто градусов, и как предполагал Рейнхард, закрытый решеткой, в металлической двери было окошко с решеткой, оно могло открываться для подачи еды. Сама камера была грязной, каменные стены были влажными, в дальней стене был выступ и деревянная доска на нем. Это была кровать. Чтобы узники не сдохли от холода, на «кровать» ложилась доска, хотя Рейнхард сомневался в её полезности ввиду её возраста. В камере не было так холодно, как он предполагал, очевидно, что магическое тепло доходило и сюда, пусть и не в таком количестве. И, конечно же, стояло ведро. Оно стояло прямо под воздухоотводом, для того чтобы запахи не убили узника.       К полудню их вывели во двор. Казематы, где они проживали, были двухэтажными, на втором этаже размещалась столовка и более просторные камеры. Во дворе стояли тренировочные манекены и стойки с оружием.       Узников выстроили в шеренгу, тот пухлый мужик стоял поодаль, а перед ними расхаживал поджарый крепко, сложенный воин. Сначала он молча осмотрел каждого, а затем, хмыкнув, сказал на языке, понятном им, пусть и с сильным акцентом:       —Ублюдки, теперь эти камеры ваш дом. Вы будете гладиаторами, если конечно выживете в эти дни. Мы вас подучим, а затем вы будете драться с другими такими же, как вы. Будете побеждать и вести себя хорошо, будете жить лучше. Не будете — значить гнить в казематах останетесь. Или сдохните. Советую сразу выставить приоритеты. А теперь берите вон те дубинки и к манекенам.       Спустя час их одели в кожаную броню и выдали дубинки с мягкой накладкой. Начались тренировочные спарринги. Все шло вяло. Пленники не хотели сражаться, а потому часто получали плеткой, спины обзавелись новыми ссадинами, особо неудачливым попадали по рукам и ногам, отчего они хромали и постоянно роняли оружие. Оппонент Рейна обнаружил уязвимость парня и атаковал по раненой руке. Посмотрев в его глаза, мальчик увидел зарождающееся безумие. Этот узник хотел жить. Он сделает все для этого. Даже забудет о человечности. Сейчас он словно дрался в настоящем бою. Рейнхард начал отступать, чуть не поскользнулся, устоял, но принял удар на щиток в раненой руке. Щит выпал, последовал второй удар, Рейн парировал, затем опять. Ударыбыли все сильнее и резче. Парень отступал, а на лице противника горела довольная улыбка. Его глаза сияли, и он не заметил того, что Рейн все чаще уклонялся, уходил с линии атаки, парировал. Атаки на раненую сторону больше не работали так эффективно. Рейн вскинул ногу и впечатал ботинок в нагрудник. Тот отшатнулся и оторопел. Он не ожидал такого, Рейнхард нанёс диагональный удар, который узник парировал. И тут тренировка кончилась.       — Неплохо. Все-таки что-то знаете. Поставлю на разогрев.       Узников загнали в дальнюю комнату в казематах, которая оказалась импровизированной душевой. Затем отправили в камеры. Вечером покормили, и не трогали до утра.       Рейнхард доедал буханку вещества похожего на хлеб. Затем лёг на доски. Сон и еда нужны были, чтобы восстановить силы. Было холодно, рванье, что было на нем не спасало, а обнаженные участки кожи касались камня. Кое-как он смог заснуть, но спал беспокойно, крутился и упал со скамьи. Удар окончательно его разбудил. И через пятнадцать минут к нему заглянул стражник. Получив новую порцию пайки, парень начал жадно поглощать её. Затем была разминка. Из девяти человек вышло восемь. Один откусил себе язык. Его труп повесили вместо манекена и оставшиеся били по его мертвому телу. Второй просто умер из-за шока. Лёгкая смерть. Но его тело не было похоронено и тоже присоединилось к погибшему товарищу.       После обеда, который они не получили, их выгнали на арену. Гладиаторский комплекс примыкал к ней, и был одним из многих сооружений, что обеспечивали функционирование арены. Круглая постройка с двадцатирядными трибунами и несколькими ложами для высоких гостей. Сейчас трибуны не были заполнены даже наполовину. Помимо схваченных в сёлах при набеге, здесь были и другие узники, точнее, невольные гладиаторы. Преступники из племени, пленники, собранные с набегов и другая шваль — вот состав «мясной» лиги — лиги для раззадоривания публики. А сама публика — это местные воины, их женщины, дети и старики. Все кто мог, приходили на этот варварский спектакль.       Нескольких мужчин и одну женщину, одетых по местному, вывели вперёд. Они ругались и вырывались, но пара плетей их угомонили. Остальных отвели в комнату, где приковали к обзорному окну — тридцати сантиметровой щели.       На троицу напал старый лев. Они были вооружены дубинами, а из брони на них были собственные лохмотья. Это была казнь за убийство. Старого льва использовали лишь потому, что они были первыми в «шоу-программе», и быстрое окончание увертюры не обрадовало бы публику. Пока они дрались, глашатай зачитывал их прегрешения, и толпа злобно улюлюкала. В одной из лож сидела женщина с ребёнком лет пяти — её мужа и убила эта троица. Она стойко смотрела на виновных и на их смерть. Лев запрыгнул на одного мужчину и под возгласы толпы уцепился когтями ему в лицо. Разодрав его, животное развернулось к женщине. Та обмочилась, но с криком побежала к нему. Глупое решение, и оно было встречено хохотом толпы и зубами зверя. Пока лев раздирал шею женщины, мужик попытался размозжить ему голову. Тренировочные дубинки не давали возможности это сделать. Он лишь разозлил животное. Лев лапой отбросил его от себя, оставил труп женщины и отправился делать новый.       Весь бой длился не больше пяти минут. Смотритель арены зашёл к ним и взял двух человек, их Рейнхард не видел, а потому они, очевидно, были пленными из другого рейда. Выдали им короткие мечи и кожаную броню. Они дрались на мечах, пока один не рубанул второго по груди, оставив неглубокий порез. Раненый завизжал и попытался спастись бегством, но второй догнал его и воткнул меч в спину. Дрожащего победителя завели обратно.       Тут уже распорядитель вызвал всех новеньких. Восемь человек вышло против трёх более опытных и лучше экипированных гладиаторов. Рейнхард надел кожаный нагрудник, но тот ему не подходил. Сшитый в тех местах, где швов быть не должно, он представлял собой мешанину из ниток и дырок, и парень, очевидно, попал не в ту. Но, времени разбираться, у него не было. Вооружившись коротким мечом и баклером, он отправился на бой. Новички стали в дрожащий строй и выставили перед собой оружие. Опытные гладиаторы усмехнулись, но Рейнхард почуял кое-что ещё. Страх. Они уже выживали в боях, но численное превосходство их пугало. Враги могли навалиться на одного скопом, а на остальных товарищей надежды было мало. В конце концов, они сами когда-то были пленными, но смогли выжить и ожесточится. Командная работа не была для них чем-то обыденным. Надруг друга они смотрели как на конкурентов и будущих врагов.       Полумесяцем новички направились в сторону противников. Облачённые в крепкую кожаную броню профессионалы приготовились к бою. В руках одного из них был молот, тяжелый, двуручный. Второй был вооружён дубиной, а третий двумя короткими мечами. В противовес им голодные, забитые гладиаторы-новички имели дубинки или короткие мечи в своих руках и тщедушные кожаные нагрудники на телах.       Один из группы Рейна не выдержал и понёсся с криком на троицу. И тут же встретил молот своей грудью. Словно копьем, молотоносец выставил голову оружия и резко выбросил его вперёд. Тот осел на месте, а его голову снесло вторым ударом молота. Их осталось семеро. Полумесяц дрогнул ещё сильнее. Рейнхард понимал, что их шанс — это накинуться толпой на одного, но тогда они подставят спины двум другим. Парень оглянулся. Из всех них твёрдо держался лишь мужчина в потрёпанной одежде и нашивкой ополчения на рукаве.       — Ей, − окрикнул его Рейнхард, — ты бери молотоносца, я с парными, а остальные пусть накинуться на того, что с дубиной.       — Почему? Мы же все умрем! − Завизжал один из них.       — Нет, так не умрем. Мы задержим двух, пока толпа не убьёт третьего, а потом и остальных добьём.       — Понял тебя. − Ответил ополченец. Наличие тактики обнадежило их и уняло дрожь. Они постепенно приближались к ним под недовольное завывание толпы, которая желала больше быстрой крови.       И тут они сцепились. Парные мечи раз за разом попадали по баклеру, парировать он пока не решался, и не давали возможности контратаковать. Но она и не нужна была. По крайней мере, пока. Рейнхард боковым зрением отмечал происходящие события. Все оказалось не так гладко. Ополченец раз принял мечом удар молота, лезвие вроде выдержало, не скривилось, но кисти ополченца явно были травмированы. Дубина уже сломала рёбра одному неудачливому бойцу, но остальные смогли, использовавбаклеры, пробиться через его защиту.       И их встретил кортик. Спрятанный под одеждой, он вовремя вошёл под рёбра одному из нападавших. Кроме этого, те двое что подставили баклеры под удар дубины, лишились своих щитов, и, похоже, их руки были ранены.       Отвлечение внимания чуть не оставилоРейнхарда с одним глазом. Он успел вовремя отклонится назад и умудриться не потерять равновесие. Затем, вернувшись в исходное положение, он нанёс горизонтальный удар, который, впрочем, тоже прошел, не достигнув цели. Спустя пару выпадов, противник приноровился, и Каину уже приходилось выкладываться на максимум, чтобы отделаться лишь царапинами.       Рейн переоценил крепость своего баклера, и при следующем блоке, лезвие разбило доски и прошло через щит, порезав левую руку. Но парень резко дернул и вывернул щит, вместе с мечем. Лишившись одного, враг отступил и хотел оценить свои шансы. Броня его все ещё была лучше и опыта побольше, но на этом его преимущества заканчивались. Собственно, Рейнхард тоже остался без щита, а его раненая рука ныла от напряжения.       Но внезапно со спины на мечника напал спарринг партнёр Рейнхарда. Эта ситуация заставила парня посмотреть на владельца дубины. Тот был ещё жив. А вот трое ребят мертвы. Лишь один убегал от кортика и дубины. И второй увидев возможность, напал на мечника. Открыв спину для дубины.       Мечник парировал верхний удар, а затем тому по спине ударили дубиной, сломав позвоночник.       Но Рейнхард не медлил. Он рывком достиг мечника и всадил ему клинок в живот, придавив меч всем своим весом, повалившись вместе с тем на пол. Тут же он вынужден был откатиться, потому что дубина могла прервать его жизнь, обрушившись ему на голову. Естественно, меч он тоже потерял, оставив в трупе. Враг перескочил труп и побежал к Рейнхарду. Тот же побежал от него, но не в безнадежной битве скоростей, а в стремлении завладеть мечем. Рейнхард воспользовался тем малым преимуществом что давало палое расстояние между ними и добежал до баклера. Упершись ногой, он выдернул меч, а баклер ударом ноги отправил в сторону противника. Тот перепрыгнул щиток и занёс дубину для вертикального удара. Рейнхард поднырнул под оружие, как его учил Гира, и горизонтальным ударом из-за плеча перерезал тому шею, оставив голову болтаться на мышцах. Переведя дыхание, он посмотрел на товарищей. Оставшийся из пятерки помогал ополченцу и вместе они смогли убить запыхавшегося молотоносца. Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Они смогли выжить. Трое из восьми.       — Ха! — Взревела толпа. Столь громкий возглас напугал мужчин на радость толпы. — Ха! Ха!       — Это значит победа или победитель. — К ним подошёл распорядитель, почему-то, он казался довольным, — пойдёмте, ваш триумф закончился.       И опять прикованный.       Ещё два часа длились всяческие бойни. Сегодня его не вызывали на арену, так что Рейн только смотрел. Чудные твари и люди, привычные звери типа волков или бойцовских собак против львов или многоногих сороконожек размером в несколько метров. Затем все кончилось. Рейнхарда и остальных отвели в душ и накормили, причём дав тройную порцию. Очевидно, это была еда убитых ими гладиаторов.       Но есть парень не смог. Он осознал, что сделал. На арене, в этой катавасии смерти, Рейн не ощущал этого так остро. Живот скрутило, а в ведро полилась жидкость и редкие крохи еды. «Только что бы выжить. Только для этого. Я не виноват, меня… заставили, вынудили!». Его глаза были красными от слез. «Да, вынудили. Это они плохие, не я, я не убийца». Он вспомнил убитых им в деревне, и новый приступ скрутил живот. «Там тоже. Я защищался». Но оправдания не приносили спокойствия сердцу. Убийство — пугающий акт лишения живого существа жизни, того чем все так дорожат и боятся потерять. Мысль об убийстве возмутительна, запретна, а уж само деяние посягает на основы жизненного порядка, привычного уклада вещей. Но ещё хуже было то, что некоторые люди делали это намеренно.       Боль, страх и отчаяние порождало безумие. В совокупности с безумием этого места и происходящего с ним, Рейнхард Каин почувствовал, как хрупкая стена его человечности ломается, оголяя клинки инстинктов. Он тихонько заскулил, пытаясь уйти от окружавшей его действительности. Свернувшись рядом с ведром, он плакал и стонал от воображаемых ран и безумных видений.       Плач перешёл в хихиканье, смешанное с новым приступом рвоты. В горле бульканье смешивалось с тихим, поддразнивающим «хихихи», а рвотные позывы прерывали особо длинные тирады смеха.       Так прошло несколько недель. Ещё пять раз его выводили на арену и каждый раз он возвращался и смеялся у себя в тюрьме. И с каждым боем он чувствовал, как освобождался из ещё одной тюрьмы – тюрьмы человечности.       Сегодня он бил ещё пятерых. Один из них – тот самый ополченец, что помог ему ещё в самом первом бою. Рейн долго плясал вокруг него, отбивая удары его копья. Затем пара штрихов – и картина готова. Труп с двумя смертельными ранами. Парень забился в уголок. Он уже несколько дней не ел, но все-равно сохранял силу в теле. Не говоря уже о том, что Рейн не спал столько же. Парень опять забился в уголок и погрузился в чёрные воды своего внутреннего океана безумия. Сегодня его опять схватили руки убитых им людей. Их белые лица, ещё не утратившие людских черт. В пучине собственного безумия, его атаковали те, кого он убил. И он не защищался. Они цепко хватали его за ноги, руки, туловище, шею – и тащили ещё дальше. Рейн позволял им это. Он видел каждый момент убийства и души каждого, кого загубил. Казалось, его собственные эмоции совпадали с их эмоциями. Тут он увидел лицо Ризы. Увидел, как её убивали. И ему это… нравилось.       «Нет. Нет!».       Внезапно, перед ним появилась рука, что держала его за шею. Он проследил глазами вдоль и увидел лицо её обладателя. Странным образом, он знал кто это. Он знал его имя, знал о нём многое, если не всё. И Рейн знал, что он не будет радоваться убийству своей возлюбленной. А вот этот – мог.       Рейна возмутила та несправедливость, что произошла с ним и его товарищами, его девушкой. Он дал отпор, захотел наказать этого ублюдка ещё раз, будто смерти было мало. Он захотел показать, что смерть – это не конец.       Резко парень забарахтался, забился. Цепки лапы трупов уже были не такими цепкими. Рейн вытянул руки и сжал их на шее убийцы Ризы. Глаза того выпятились, вторая рука пыталась выказать сопротивление, но нет. Он не мог. Рейнхард Каин постепенно выпивал из него жизнь. Сделав это, парень оглянулся. Все тела отплыли от него в ужасе, первобытном, инстинктивном страхе. И хозяин этого сознания заметил, что эти тела – души – истощены. Кожа да кости. Глядя на них,Рейнхард ощутил внутри себя ярость, страх, удивление и отчаяние. Они не были его собственными. В этой гамме эмоций он отчетливо различил убитого им гладиатора с дубиной. Затем ещё схожие эмоции. Они пронзили его, словно два коротких клинка. Это его первый убитый здесь враг. Он ощутил их обоих, а потом эмоции, включая его собственные, начали утихать. Парень проследил, куда они исчезают. Он поплыл по следу.       Он очутился на сероватой поляне. Трупы, опаляемые неярким, бледным солнцем лежали на припорошенной костной пылью гладкой поверхности. Те двое с арены и те, кого он убил в селе. Парень отдышался. Сейчас он чувствовал себя прежним. Рейнхард провёл рукой. «Лёд?». Подо льдом своего безумия он увидел скелетов. Сотни, тысячи их. Ряд за рядом, на плечах друг друга, они стояли, словно безмолвная армия в ожидании приказа командира. Рейнхард вгляделся в скелеты, в их пустые глазницы.       И тут они повернули головы, все до единого, словно учуяв живого человека. Их глазницы горели алым, злым, яростным огнём. Скелеты сорвались со своего места и начали долбить в ледяную корку. Невероятный страх переполнил Рейнхарда. И тут же корка пошла трещинами. Скелеты пробились сквозь неё и схватили парня. Мертвяки начали утаскивать его в небытие. Он погрузился в холод несуществования, в мир пустой и бесконечный.       Он пытался сопротивляться, отбиваться, драться, но их было слишком много, а пленяющее состояние вечного оцепенения, стагнации, отсутствия боли и отчаяния, странным образом привлекали. Его ничто не держало в этом мире, он был никому не нужен, даже себе. Он убийца и убивал ради того, чтобы сохранить свою жалкую пустую оболочку, оболочку без мечтаний и амбиций, оболочку, что просто вела своё существование. Ради мести он жить не мог. Это пустое дело, что не в силах вернуть утраченное. Хотя и приносит внутреннее наслаждение. Оставалось только умереть. Забыться и спать вечным, тихим сном.       «Или все-таки попытаться жить? Но что бы держало меня на этой земле? Просто жить? Может быть, ещё и радоваться каждому мгновению, искать прекрасное в мелочах? Что за глупости. Я никогда таким не был. Или попытаться найти себя? Если вернуть утраченное уже нельзя, то почему бы не найти новое? И, кроме того, Риза, Терезия, Ричард, Эркемей, Валор, старик Гира, Саймон. Кто будет помнить о них? Если уж выжил — так выживать до конца. Плевать скольких ублюдков придётся убить. Сначала выжить, а затем искать человечность. Или, если придётся, искупление».       Как только он осознал это, скелеты перестали так сильно тянуть, пустота отступила, сердце больше не прельщала эта бездна. Рейнхард ухватился за череп и с силой рванул вверх, выплывая, словно из тягучего болота, дыра, пробитая скелетами, была уже близко, а скелеты начали вновь становится рядами бессмертной армии. Он выплыл из пучины небытия, выкарабкался на лёд и понял, что дыра опять покрылась коркой. Он отдышался, и, подняв голову, увидел сидящую на корточках девушку. Она была босой, её простенькое платье было зажато между колен, слегка оголяя прекрасные белоснежные голени, девушка опиралась локтями на ноги, а на кисти положила свою голову. На её лице играла улыбка. Такая радостная, такая нежная и любящая. Игривые зелёные глаза весело смотрели на парня. Кудрявые белоснежные, словно снег, волосы ложились на плечи.       — Ты молодец! Очень рада за тебя!       —Терезия? — Удивленно сказал парень.       — Угу, — весело кивнула она, — извини, я не могла помочь тебе в этом.       —К-как ты оказалась здесь?       — Часть моей души осталась с тобой. Видишь ли, моя сила связана с душой, а потому я смогла остаться с тобой, хоть и ненадолго.       — Что произошло?       — Я луксорд, Рейнхард. Я использовала свои силы и отразила часть заклинания, что должно было уничтожить всю деревню. Но это раздробило мою душу. Видишь ли, я решила жить как обычный человек и защищать вас, детей, что остались без семей из-за войны, в которой участвовала я. Один мой друг запечатал мои силы, а заодно и память. Это была та цена, которую я должна была заплатить. И только печать, что скрывала твоё местоположение, была нарушена, мои силы вернулись. Я не помню всего, и это последний раз, когда я могу воплотиться в таком образе, ибо силы этого осколка души возвращаются обратно к основному телу.       — Так ты жива?       — Скорее всего нет. Я мертва, Рейнхард. И мертва уже достаточно долго, что бы моя душа покинула тело и растворилась в лоне Эльдара. И я думаю, что это больше походит на правду. Ибо, — девушка посмотрела на свои полупрозрачные руки, — я не чувствую тепла, не могу осязать и чувствовать запахи.       — Я могу помочь? Я найду тебя, если ты жива!       — Нет, не надо. Я мертва. Смирись, и живи дальше. Это единственный путь. Нельзя жить прошлым.       — Но ты единственная, что осталась у меня! Риза мертва, и я...       — Будут и другие. Другие люди наполнят твою жизнь. Другие девушки завоюют твоё сердце. Помни о нас, но не живи нами. Мы любим тебя и желаем только счастья, Рейнхард. Живи. Пожалуйста.       — Я, я, — слезы наворачивались на глаза, — ты видишь их? — Он, было повернулся что бы указать на трупы, но их нигде не было.       — Внизу.       — А?       — Сотри прах. — Рейнхард протёр лед. Теперь в рядах скелетов стояли те, кого он убил, ещё не разложившиеся, только погружённые в пустоту. — Теперь их души — твои.       — Я — убийца, монстр.       — Я тоже. Как и многие в этом мире. Но ты не монстр. Ты человек. Теперь тебе жить с этим, но это не делает из тебя монстра. Чудовищем ты станешь, если забудешь о сожалении при убийстве. Эти хотели твоей смерти. Но будут и те, кого ты убьешь из-за своей инициативы. Те, в чьей смерти ты будешь виноват непосредственно. Не забывай о том, что сожаление делает из тебя человека. Сожаление, совесть и искупление. Будет трудно, Рейн, но полюби себя. Эгоизм — это человеческая природа. Поэтому вы и можете совершать страшные вещи, но именно это и даёт вам возможность не потерять себя в этой жизни. Ты чувствуешь сожаление из-за убийства — ты хороший человек. И видишь, — она обвела рукой местность, — это прах, пепел. То, что осталось от Западного предела. Пусть на нем вырастит зелёная трава — тогда мы будем рады.       Рейнхард через силу кивнул.       — Вот и хорошо! Удачи, малыш! И улыбайся, ведь твоя улыбка так похожа на улыбку твоей матери!       Сказав это, Терезия растаяла.       А Рейнхард очнулся. Очнулся в своей камере. Один, на треснутой деревяшке и недоеденным куском хлеба. Он доел хлеб и закрыл глаза. Рука не болела, тело тоже. «Я выживу и выберусь отсюда».