Бескрайнее море, пустынный горизонт (Shipless ocean)

      Сон не идет. Каждый клочок кожи превратился в клубок шершавых, беспорядочных мыслей. Он достиг точки, когда отдых кажется чем-то далеким, реальность — сном, а сон — непостижимым идеалом.       Десять лет, три месяца и шесть дней.       Подо лбом дрожит холодное стекло иллюминатора. Небо снаружи потемнело в ожидании дождя. Под ними растянулись зеленые британские холмы, прорезанные трассами и присыпанные игрушечными коттеджами. Единственный признак жизни, — автомобили, словно паразиты, ползающие по брюху огромного дремлющего чудовища. Знакомые зеленые долины — а ведь он не видел их много лет. Наоборот, ощущение в груди болезненно родное. Ностальгия, думает он. Как старомодно. Но даже сама мысль о приближении к Лондону успокаивает жажду, о которой он даже не подозревал. Интересно, что там изменилось. Миллиарды различных мелочей, наверное, но столь незначительных, что они легко уместятся в его ладони, как разноцветные стеклянные шарики.       Уничтожение паутины Мориарти, несомненно, — венец его карьеры. Каждое мгновение жизни после тех двух смертей служило этой цели. Навязчивой идее. Страсти. Даже сон был посвящен ей. Словно шахматы наоборот: сперва король, затем свита и замок. Если целью игры было развлечение Шерлока, — что ж, игра удалась. Всю силу интеллекта, всю выносливость и душевное здоровье Шерлок положил на борьбу с воспоминанием о мертвеце, с необычайно плотным духом, борьбу, растянувшуюся на десять лет, три месяца и шесть дней. Из стратега он превратился в охотника.       Раньше он никогда не убивал, сколько бы об этом ни думал.       Более разрушительного наследства Мориарти не мог оставить.       Мысль о том, что все кончено, кажется непонятной шуткой. Хочется засмеяться, но где смеяться? С той минуты на краю вселенной, когда он прижимал к уху телефон, прошла целая жизнь. Вспоминается только плач и родной голос. И страх. Страх, что...       Но нет. С этим покончено. Все закончилось. Он закрывает глаза, чтобы посмаковать эту приятную мысль.       С нежным гудком гаснет табло «пристегните ремни», бестелесный голос объявляет посадку в Гатвике. Он слегка вздрагивает, предчувствуя надвигающуюся холодную волну Лондона.       Он дома.       Улыбка отдает горечью.

***

      Английская осень резко бьет по Шерлоковому организму, который успел привыкнуть к экваториальному климату, богатому на дожди, но не на низкие температуры. Мориарти не гадил рядом с кормушкой, и большая часть его сети раскинулась в довольно экзотичных с точки зрения европейца странах, где судебная система коррумпирована сверху донизу — идеальный вариант для кого-то вроде Мориарти. Резкий ветер, от которого краснеют уши и нос, напоминает Шерлоку о пеших прогулках в детстве и местах преступлений, когда ночной холод с легкостью игнорировался ради окровавленного тела. Он укутался в толстый пуховик, так не вписывающийся в его обычный стиль одежды, потому что боялся и надеялся, что в пальто Джон его узнает. Глупость, конечно: чтобы узнать, Джон должен о нем думать, а он точно не думает.       Маленький и тихий английский городок, так не похожий на Лондон, Шерлок нашел сам. Городок пропитан морем и рыбой и плотно облеплен забегаловками — подходящее место, чтобы уйти на покой и растить детей, место, далекое от скорости и опасностей столицы. С ноющим сердцем Шерлок прошел вслед за Джоном к морю; каждый шаг от Бейкер-стрит был шагом от прежней жизни, в которую он должен был вернуться. Глупо, бросая вызов собственной логике, Шерлок все это время воображал Джона в окружении стен их общего дома, словно на старой фотокарточке, вечной и неизменной. На деле все оказалось не так. Время в который раз коварно его предало: человек, на которого он смотрит с расстояния ширины улицы, определенно изменился. Джон идет по улице, улыбаясь знакомой улыбкой, но углубившиеся вокруг глаз морщины в форме отпечатков вороньих лап, то, как он с интересном наклоняет голову к своему собеседнику — новая привычка, подцепленная у новых родных, — и толстый шарф вокруг шеи, раньше он их не носил, — всё это рассказывает Шерлоку историю, которую он не видел и не слышал; историю о людях, которые заботились о Джоне в его отсутствие; о горе и радости, что оставили следы на лице и руках — сейчас на руках перчатки, но они наверняка изменились так же, как и глаза. Ну и ребенок, конечно. Семи лет от роду, тут Шерлок об заклад побьется, волосы темнее Джоновых, и худой — наверняка его перерастет, — но с глазами Джона, подбородком Джона, носом Джона и — самое потрясающее — он рассказывает что-то (наверняка какой-то занимательный случай из школьной жизни) с теми же несомненно Джоновыми жестами и мимикой. Они не держатся за руки, но Джон явно глаз с него не спускает, а Шерлок, — это просто очевидно, — подглядывает разговор отца и сына. И взгляд не оторвать от этого ребенка, созданного из крови Джона и генов Джона, перемешанных с чужим, неизвестным фактором, что пропитал Джонову жизнь, когда Шерлок из нее ушел, и создал эти добродушные морщины вокруг Джонова рта, и этот наклон головы, и этого ребенка. Нелепой кажется сама мысль, что жизнь Джона изменилась так разительно, что он теперь отец и вдовец, очевидно, — очевидно из того, как они друг с другом держатся, и из того, что Джон каждый день забирает его из школы, несмотря на работу в больнице. Шерлок уже две недели ходит за Джоном по пятам, и кто угодно скажет, что на сбор информации он потратил времени более чем достаточно и сейчас ждет чего-то еще, чего-то нового и важного, что заставило бы его поверить: этот человек, так не похожий на его Джона, и есть Джон. Характер его вряд ли изменился, но в свете других кардинальных изменений это слабо успокаивает страх, от которого Шерлок, похоже, просто не может отмахнуться, сколько бы ни углублялся в логику. Дело в том, что дыра, которую он оставил в Джоновой жизни десять лет назад, сейчас надежно засыпана кладбищенской землей, и Шерлок уже не уверен, что у него хватит сил выбраться на поверхность. Давным-давно, когда они только встретились, Джон был таким открытым, что Шерлок легко проскользнул на свободное место, а сейчас у него семья, ну или, по крайней мере, половина семьи, и в ней вряд ли найдется место для воскресшего друга. И все же Шерлок здесь, не у Лестрада, или Майкрофта, или миссис Хадсон, или Молли, которая знает, что он жив, — он здесь, смотрит на человека, которого когда-то знал, и его сына, абсолютно ему не знакомого. Исправит ли его возвращение то, что он когда-то сломал, или принесет еще большие разрушения? Шерлок может предложить десятки возможных вариантов реакции Джона на его внезапное появление, большая часть из которых содержит лицевые повреждения, вероятнее всего, носа, что бы там ни говорила мисс Адлер. Но в погоне за знанием он никогда не избегал неопределенности, и выяснить, встретит ли его Джон гневно или радостно, можно только одним способом.       

***

      Время пол-одиннадцатого, и сын Джона, должно быть, уже спит, а сам Джон еще нет, потому что свет горит в кухне и гостиной, тогда как спальни тонут в темноте. Шерлок пялится на ставшую такой знакомой входную дверь. Он снова надел пальто, похожее на то, старое, в надежде, что знакомая нотка в его облике облегчит для Джона ситуацию.       Вряд ли это сработает.       Холод и глубокое изнеможение — результат жизни в подполье — погрузили Шерлока в странное оцепенение, словно оберегая от страха и осторожности. По правде сказать, терять ему нечего. Он медленно моргает, глядя на дом, и переходит улицу; слышен только шорох листьев под ногами да крики чайки вдалеке, которая, очевидно, перепутала время суток. Рассеянно замечает он то немногое, что можно понять из входных дверей домов вокруг него: что через два дома вниз по улице муж обнаружил, что жена ему изменяет, из трусости ничего не сказал, но буря грядет все равно; что над ребенком через три дома налево издеваются в школе, из-за этого родители обращаются с ним чрезмерно осторожно, и добром это не кончится; что в доме с грушевым деревом на заднем дворе недавно появился младенец, а его мать страдает от послеродовой депрессии; что двумя домами ниже терьер терроризирует соседей, но те слишком британцы, чтобы отреагировать чем-то, кроме пассивной агрессии. Силой воображения он нетерпеливо отмахивается от лишней информации, как от назойливых мух. Взялся за дело — так не отвлекайся. Силой воли вызывая уверенность, он дважды ударяет в деревянную дверь затянутыми в перчатку костяшками пальцев, лишая себя возможности подумать еще раз. Нельзя показывать слабость — в последние три года он усвоил это твердо — даже наедине с собой, ибо чаще всего мы сами себе злейшие враги.       И все же он успевает заметить, что не может сделать вдох.       Дверь открывается.       В последний раз он стоял так близко к Джону в день падения, когда они ссорились в Бартсе.       «Ты машина!»       ...А сейчас он так уязвим и совсем беззащитен.       Лицо Джона в тени, но Шерлок все еще может воссоздать его выражение по памяти: широко раскрытые глаза, приоткрытый рот, испуганно дернувшаяся вперед в защитном жесте рука и другая, на деревянной раме, с побелевшими костяшками, борется с желанием захлопнуть дверь у него перед носом. На нем мягкий уютный свитер, а вот осанка далеко не столь доброжелательная. А глаза — глаза все такие же синие, все эти годы они жили у него в голове, и Шерлок впервые за ночь ощущает вспышку настоящей эмоции — страха. Или отчаяния. Он пытается представить, что видит перед собой Джон: высокую черную фигуру в пальто, с поднятым воротником, как напоминание о давнишнем разговоре; он немного загорел за границей, но от истощения скорее пожелтел, под глазами залегли круги — от привычки почти не спать избавиться оказалось не так-то просто. Волосы отросли достаточно, чтобы завиваться на затылке и над ушами, чистые, но абсолютно не ухоженные, и развеваются на ветру, как змеи на голове Медузы. На мгновение Джон цепенеет и совсем не двигается, а потом его будто бьет током, он дергается, врезается в столик у двери и опрокидывает на пол вазу с ключами и мелочью. Грохот раздается адский; Шерлок не вздрагивает только потому, что прикладывает к этому все усилия.       — Джон, — тихо произносит он, но слово воспринимается как атака. Джон отходит назад, мелко дыша и бормоча что-то себе под нос, щурится, рука в поиске пистолета стремительно мелькает за спину, плечи распрямляются, а ноги становятся в уверенную стойку — реакция солдата на опасность. Шерлока внезапно окатывает волной облегчения: это его Джон, Джон, который знает железно-масляный вкус битвы.       — Нет. Нет, я же тебя видел. Я видел тебя, ты не он, Шерлок умер, он... он... Кто ты?       — Джон...       — Нет, ты кто? — Джон перестает невнятно бормотать и последние слова почти выкрикивает. Шерлок не морщится, но сжимает кулаки и слышит скрип кожаных перчаток.       — Шерлок Холмс, — просто отвечает он, не ощущая в себе ни силы, ни безрассудства для чего-то более заковыристого. Джон качает головой, и блики света в его волосах скачут с пряди на прядь.       — Нет, это...       Но окончание фразы прерывает закутанная в голубую пижаму фигурка:       — А ну, отстань от папы!       Мальчик стоит между ними и кричит громко и с такой горячностью, что Шерлок пораженно замирает, смотрит в такие знакомые и одновременно незнакомые черты, искаженные страхом и злостью, и ощущает, как где-то глубоко-глубоко, куда никогда не проникал свет, внезапно возникла безнадежность. Никогда в жизни он с ней не сталкивался, и нельзя сказать, что его это беспокоило. Он с отвлеченным презрением наблюдал, как слепо люди загоняют себя в такие очевидно глупые и невыгодные ситуации, только чтобы хоть на мгновение избежать одиночества. Он никогда не хотел ничего подобного для себя и представить не мог, что пожертвует столь многим ради нескольких человек, и, тем не менее, последние десять лет провел именно так. Он, Шерлок Холмс, отказался от собственной жизни ради друзей.       Как говорится, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.       А вышло, что люди, которых он защищал, больше в нем не нуждаются, они создали свои семьи, нашли кого защищать и кто будет защищать их, а Шерлок, так глупо полагавший обратное, бесконечно, абсолютно одинок.       — Джон, можешь думать обо мне что хочешь, только признай настоящее: я Шерлок Холмс, я жив, и я перед тобой. Вот тебе факты, и делай с ними что пожелаешь, — зло выпаливает он в попытке оборониться. Злость испаряется, стоит ему посмотреть на Джона. В комнате повисает тишина; Джон кладет ладони сыну на плечи и притягивает его ближе. Шерлок не отводит от Джона глаз, и наконец, наконец что-то в лице Джона меняется, и он отходит назад.       — Ладно, да... заходи.       — Но пап! — мальчик изгибается и смотрит на Джона снизу вверх.       — Ш-ш-ш, давай, Самсон, иди спать. Он... Я его знаю. Утром поговорим, тебе рано вставать. Все хорошо.       Джон ведет сына за плечи и бросает короткий взгляд на Шерлока; тот зашел в тепло без единого слова и закрыл за собой дверь. Он кивает в ответ на вопросительный взгляд, и Джон с ребенком уходят в спальню. Не сходя с места и не двигаясь, Шерлок внимательно осматривает комнату. Дом самый обычный. Справа гостиная. Стены заставлены книгами, среди которых много медицинских справочников и, с удивлением замечает Шерлок, несколько его старых томов по криминалистике. В центре кофейный столик, заваленный медицинскими журналами и игрушками, на нем чашка с остатками чая. Рядом пара кресел и диван, который наверняка раскладывается, принимая во внимание Джонову практичность. Телевизор явно превратился в предмет мебели. На стене морские пейзажи. Слева смежная кухня в форме полукруга и там же небольшой обеденный стол. Повсюду безделушки, игрушки и фотографии в рамках. Шерлок берет в руки одну из них и впервые получает возможность бросить взгляд на ту часть Джоновой жизни, в которой не было его. На глянцевой бумаге навсегда застыли кусочек пляжа, три человека и песочный замок; Джон сидит на коленях перед грудой мокрого песка и улыбается беззаботной солнечной улыбкой красавице напротив с ребенком на руках. Она улыбается в ответ, но бледная под ярким солнцем кожа наводит на мысли о болезни. И все же на снимке счастье, простое и человеческое, оно в покрытых солью волосах и перепачканной песком одежде. Шерлок ставит рамку обратно и отворачивает ее от себя. Когда он поднимает голову, Джон стоит в дверном проеме, что ведет в спальню, и не двигается, словно пораженный громом. Шерлок делает шаг вперед, но Джон отступает и, защищаясь, поднимает руки. Шерлок останавливается и кривит мину, но внутри у него все тревожно замирает.       — Как? — наконец произносит Джон, и Шерлоку чуть полегче: ему дали шанс все объяснить. И он объясняет. Тихим спокойным голосом он рассказывает Джону историю, что, за незначительными изменениями, все эти годы существовала только в его голове. Рассказывает про их последний разговор на крыше и самоубийство Мориарти — типичный поступок психопатичной личности с недоразвитыми лобными долями, которые отвечают за контроль и управление в поведении. Рассказывает про поставленный перед ним выбор между смертью реальной и фальсифицированной — ну кто бы выбрал реальную?       — Я понимал, что он не блефует, я видел снайперов. Я должен был умереть сам или позволить умереть Лестраду, миссис Хадсон и тебе. Оба варианта означали победу Мориарти. Я выбрал третий и обеспечил безопасность нам всем, — терпеливо объясняет Шерлок, замерев на месте; Джон падает на стул на кухне и смотрит на Шерлока в немом отрицании. Шерлок знает: если бы он ушел без единого слова, Джон убедил бы себя, что он ему привиделся.       — И ты все это время... Что ты все это время делал? Почему вернулся сейчас? Десять лет прошло! Почему не... хоть бы сообщение прислал, что угодно, почему ты не сообщил, что ты жив? — Джон не повышает голос, чтобы не потревожить Самсона, поэтому просто зло шипит.       — Я отслеживал и разрушал преступную группировку Мориарти, чтобы мое возвращение не означало твою смерть. Поэтому я и не мог с тобой связаться: все пошло бы прахом, я бы проиграл.       Джон медленно моргает, словно видит его впервые.       — Проиграл? Так это была игра. Просто еще одна твоя игра, — выдавливает он.       Шерлок молчит.       — Если тебе нравится так думать. Не могу сказать, что это было весело.       Шерлок сам не до конца верит в свои слова. Задача уничтожить Мориарти полностью не была веселой, отнюдь, — и все же возбуждающей. Дело, потребовавшее десятилетней работы — не этого ли он всю жизнь ждал? Именно этого — все, кого он знает, поверят его словам, вздумай он их убедить. Но он так устал, что слово «устал» ни в коей мере не описывает этого иссушающего изнеможения и холодного окоченения, вызванных столь долгим одиночеством на передовой. В какой-то момент бесконечная канитель стала мучительно-отчаянной, и, как бы Шерлок этого ни отрицал, бросить всё, улететь в далекие дали и закончить там жизнь под чужим именем ему не позволяли не столько гордость и дух соревнования, сколько возможность прийти, наконец, к Джону, в этот дом и это мгновение — а значит, нужно было продолжать идти. Бросить все значило никогда больше не увидеть Лондон и всё, что ему дорого.       Этот вариант он не рассматривал даже в самые темные минуты бессонных ночей.       Джон сидит на стуле, рыщет печальным и непонимающим взглядом по Шерлоковому лицу. Потом медленно поднимается и со звериной осторожностью подходит ближе. Шерлок словно со стороны слышит, как ускоряется собственное сердце, он смотрит на мягкие черты лица, обветренные губы и светлые закрученные ресницы и упивается увиденным, впитывает каждую клеточку, что все вместе образуют одного живого Джона. Джон останавливается, протягивает руку и так же задумчиво и осторожно касается кончиками пальцев Шерлоковой груди; Шерлок чувствует это прикосновение сквозь плотную шерсть пальто. У него вздрагивают ресницы, и его накрывает странным ощущением, похожим на то, когда пересидишь ногу, а потом на нее встаешь: больно и одновременно гораздо легче.       — Поверить не могу, что это правда ты. — Джон поднимает взгляд на молчащего Шерлока. — Не могу решить, обнять тебя или набить морду.       — Я бы предпочел первое, — не раздумывая выпаливает Шерлок, чувствуя, как смягчается лицо, оно устало держать нужное выражение. Руки Джона дергаются, но остаются на месте, у Шерлока на груди, и они просто стоят друг против друга, свыкаются с реальностью, в которой есть они оба, и молчат.       — Так... теперь все кончено? Ты насовсем вернулся?       Шерлок сначала кивает, а потом откашливается и отвечает:       — Да.       И тогда на лице Джона рождается улыбка, легкая, но такая настоящая; Джон коротко сжимает Шерлоково плечо и отходит. Шерлок открывает зажмуренные было глаза и глубоко вздыхает, в точности зная, о чем сейчас думает Джон и что чувствует, и что ему нужно время переварить информацию.       — Я пойду. У тебя утром смена, не буду задерживать, — не вполне искренно проявляет он заботу.       — Как ты?.. Ладно. — Джон усмехается и качает головой.       — Я бы хотел увидеть тебя завтра, если ты не против, — чопорно произносит Шерлок, и Джон слегка вздрагивает, пораженный то ли его уходом, то ли намерением вернуться.       — Да, конечно. У Самсона школьный клуб* с шести до восьми... На углу у губы Сент-Клеменс есть кафе, называется «Мировая Фасолина», можем встретиться там в полседьмого. — Джон все еще кажется слегка не в себе, словно может в любой момент сорваться и броситься на Шерлока с кулаками или объятиями. Шерлок почти согласен на то и на другое, лишь бы Джон перестал топтаться у психологического барьера. Он кивает и какое-то время просто смотрит на Джона, а потом разворачивается и идет к двери.       — Шерлок, постой. — Оклик настигает его уже за порогом; Шерлок оборачивается и вопросительно смотрит на Джона. — Я... рад, что ты жив.       Шерлок молчит, обдумывает эти простые слова и пытается понять, что они подразумевают, но не находит в них ничего, кроме простого выражения эмоций. Он кивает и закрывает за собой дверь. Снаружи воет пронизывающий ветер, но Шерлок все равно улыбается.       Он тоже рад, что выжил.

***

      Когда Шерлок подходит к губе, море в полнейшем раздрае. Постоянные ветры и необычайно сильные приливы вызывают в этой местности такие частые штормы, что даже в Уэльсе и на Нормандских островах у маленьких рыбацких суденышек, столь типичных для жителей британского побережья, шансов больше, чем здесь. Буйные и непостоянные воды не славятся разнообразием морской жизни: нужно слишком много храбрости, чтобы противостоять приливам и предательским волнам. Шерлок спасается от воющего ветра, ныряя в кофейню, и замечает мужчину, который недавно потерял члена семьи, возможно, дедушку или бабушку; девушку в академическом отпуске, выбирающую, вероятно, между социологией и психологией в качестве основного профиля; баристу, который думает уволиться с нового года — что за нелепая привычка откладывать все до круглой даты, — и, наконец, Джона, сидящего в углу в неосознанно защитной позе, обхватив ладонями кружку с чаем, привычным чаем с молоком и без сахара. При звуке открывшейся двери Джон поднимает на Шерлока пораженный взгляд, который тут же сменяется неуверенной улыбкой. Шерлок коротко кивает и направляется к барной стойке, стягивая на ходу перчатки. Пить ему не слишком хочется, но Джону так будет легче. Он берет чай и идет к нему, отвлекаясь от тихой музыки и оживленных разговоров, чтобы прочесть настроение Джона: тревога, потрясение его внезапным воскрешением, печаль и беспокойство, — а еще ему хочется поговорить, если то, как он наклонился к опустившемуся на стул Шерлоку, вообще что-то значит.       — Здравствуй, — тихо говорит Шерлок и никак не комментирует Джоново удивление; тот, очевидно, еще не до конца принял факт его возвращения. Что ж, здесь поможет только время.       — Привет, — неуверенно отвечает Джон и открывает рот, чтобы что-то добавить, но, очевидно, не находит слов.       Шерлок мягко улыбается:       — У тебя есть вопросы.       Джон издает короткий, но искренний смешок, который звучит так, словно его из Джона вытрясли.       — Надо думать. Но сначала я должен сам кое-что сказать, — отвечает он, вновь становясь серьезным.       Шерлок поднимает бровь, Джон вздыхает, стискивает и расслабляет ладони вокруг кружки. После короткой паузы выдает:       — Как ты?       Шерлок еле-еле удерживает на языке «Ты серьезно хотел сказать именно это?».       — Лучше, — отвечает он и тут же об этом жалеет, потому что Джон очевидно забеспокоился.       — Лучше? Что это значит — раньше было плохо?       Шерлок слегка пожимает плечами: он не хочет вдаваться в эмоции, он всегда предпочитал факты. Перебирая слова, он останавливается на тех, что означают миллион разных причин вместе:       — Хорошо вернуться в Англию.       Джон долго на него смотрит, потом медленно кивает и медленно произносит:       — Это можно понять.       Снова молчание, на этот раз оно тянется дольше, но Шерлок не собирается его прерывать.       — Знаешь, я столько раз представлял себе эту сцену. Что бы я сказал, если бы ты был жив.       — Ну, теперь у тебя есть такая возможность.       Слова звучат жестоко, хоть Шерлок этого и не хотел. Джон, кажется, не обиделся, он дважды проводит пальцем по ободку кружки, которая, будь она бокалом из тончайшего стекла, издала бы звенящий до-диез, судя по количеству оставшейся в ней жидкости.       — Я скучал, — тихо говорит Джон и смотрит Шерлоку прямо в глаза, не только признавая боль утраты, но и обвиняя. На это Шерлок многое может сказать, но только один ответ прост и достаточно честен, а его замутняют противостоящие ему силы и создают личную Шерлокову бурю. Повисает вязкая тишина. — Я... эм, когда мы говорили друг с другом в последний раз, наедине... Я сожалею о том, что тогда сказал, все это время сожалел, что назвал тебя машиной...       — Джон... — пытается прервать Шерлок, но Джон останавливает его резким жестом.       — Нет, дай мне закончить, пожалуйста. — Шерлок закрывает рот и опускает голову. — Я не имел в виду серьезно, я позволил эмоциям взять над собой верх, но я же тебя знал. Что бы там Андерсон с Салли ни говорили, я знал, что ты не настолько холоден, как хотел, чтобы о тебе думали, что ты гораздо человечнее, чем готов признать, а я... как друг, я должен был... должен был понять, что что-то не так, но я поступил, как поступил бы любой другой, я ударился в допущения, вместо того, чтобы анализировать, и я сожалею об этом. Я должен был быть лучшим другом, — подводит итог Джон, уставившись в холодный чай.       — Не говори ерунды. — Шерлок в миллионный раз поражается, как люди могут поддаваться настолько нелогичным эмоциям. Джон вскидывает голову и открывает рот, но Шерлок не дает себя перебить. — Джон, эту сказку сочинили специально для тебя, чтобы убрать тебя с дороги. Она потому и сработала, что о дорогих тебе людях ты беспокоишься достаточно, чтобы угрозы заставили тебя разволноваться. Ты среагировал не только на мой отказ поехать к миссис Хадсон в больницу, но и на мое очевидное безразличие, и среагировал естественно. Я повел себя как робот, и ты воспринял меня роботом. Тебя подвели не эмоции и дружеские чувства, а логика, а она всех подводит. Я убрал тебя с дороги, сыграв не на слабостях, но на достоинствах. Так что прекрати быть таким нелогичным.       Джон смотрит на него во все глаза.       — Шерлок...       — Ну ладно, ладно, — машет рукой Шерлок, — извинения приняты, поехали дальше.       Джон кусает губу, многострадально сжимает переносицу, потом неожиданно замирает и начинает смеяться, изрядно изумив этим Шерлока.       — Что я такого смешного сказал? — ворчит он. Джон мотает головой, потом откидывает ее назад и глубоко вздыхает.       — Это и впрямь ты, — смеется Джон, чем вызывает на лбу Шерлока недовольную складку и тут же ее сметает. — Да знаю, знаю, что ты, просто... — он запинается и перестает смеяться, хотя глаза продолжают сиять. — Трудно вот так с ходу принять, что человек, с которым когда-то жил, вернулся после десяти лет... небытия.       Джон резко грустнеет, и Шерлок ощущает странное побуждение протянуть руку и коснуться — костяшек, линии челюсти, чего угодно, — словно ему тоже нужно доказательство жизни. Шерлок сжимает ладонь, чтобы удержать ее на месте.       — Джон, я должен был, у меня не было выбора, я не мог позволить тебе... позволить ему победить.       — Знаю, просто... Мне нужно время привыкнуть. — Мгновение оба молчат. Джон пытается возобновить разговор:       — Почему ты ничего не рассказываешь? Спорю на что угодно, тебе есть что рассказать. — Джон вспоминает про остывший чай.       — Долго рассказывать.       — У нас есть время. Давай так: что было в прошлых сериях?       — Где? Ты о чем вообще?       — Расскажи самое основное. — Джон смеется недоумению Шерлока, лицо его при этом озаряется так, словно Шерлок сказал нечто приятное. Шерлок просто решает перейти к просьбе.       Он начинает с начала и притягивает безраздельное Джоново внимание; Джон удивляется, восхищается и приходит в отчаяние, словно часть его переживает эту часть Шерлоковой жизни вместе с ним. Он рассказывает о наркобанде из Амстердама, об автомобильной гонке в Венесуэлле, о политагентах в Колумбии, о коррумпированной полиции континентального Китая, о секс-торговле в Африке и поставщиках ядовитой рыбы в Японии. Говорит о людях, которых повстречал; об аргентинце, у которого от людей Мориарти погибла вся семья; о мальчишке из Южной Африки, который дал ему поесть, когда он умирал с голоду после взрыва, уничтожившего все его снаряжение. Час проходит очень быстро, и Джону нужно идти забирать Самсона, поэтому они договариваются встретиться снова. Шерлок в целом доволен, но он не настолько слеп, чтобы решить, что у них все хорошо. Ведь Джон не торопится приглашать его к себе домой, и поэтому Шерлок не спрашивает его о сыне и покойной жене. И как бы ни был добр по натуре Джон, он все еще злится — Шерлок понял это потому, что Джон ни разу, даже случайно, за весь вечер его не коснулся.       Терпением Шерлок никогда не отличался, но тут он готов ждать, сколько потребуется.

***

      Две недели пролетели, не успел Шерлок устало моргнуть. Спал он все еще чутко и просыпался от каждого шороха. Не раз он приходил в себя и обнаруживал в руках пистолет с взведенным курком, который привык оставлять под подушкой. Он просил комнату как можно дальше от других постояльцев, но стены гостиницы такие тонкие, что он без труда слышит у себя в номере отголоски чужих жизней. В первую ночь он пытался занять себя тем, что выяснял с помощью логики, кем были предыдущие жильцы, и, хотя дело осложняли горничные и регулярные уборки, найденные улики рассказали ему о двух мужчинах, сбежавших вместе подальше от родственников, потому что один из них не рассказал никому о своем романе. Все это его странным образом встревожило, как если бы являлось деталью большого замысла — но это, должно быть, всего лишь наследие столь долгой жизни в паучьей сети.       Это развлечение Шерлоку вскоре наскучило, и он попытался разыскать новое среди висяков в местном полицейском управлении, но там его подняли на смех и даже не дали возможности «доказать» детективные навыки (вытащить наружу все их интрижки и привычки), поэтому он ушел. Копы пригрозили задержать его, если он вернется к ним по любому поводу, кроме как сообщить о преступлении.       С Джоном за эти две недели он встречался девять раз, всегда за пределами его дома, всегда без сына, и разговоры их всегда скатывались в напряженное молчание, придавленное страхом и гордостью, заполненное невысказанными мыслями и чувствами. К тому же Шерлок заметил, что когда они вместе, беседа выходит неестественной и натянутой, но если Джона рядом нет, он думает о нем гораздо чаще и дольше допустимого, пытаясь разгадать его, как уравнение с постоянно изменяющимися переменными, и это только добавляет соли на рану. Каждый раз, когда ему кажется: он знает, что на уме у Джона, тот говорит нечто, отвергающее его предположения, и Шерлок сходит с ума в тупиках логических умозаключений. И все же Джон по кусочкам рассказывает о своем прошлом. Его лицо смягчается, когда он говорит о сыне — мальчике замкнутом, но сообразительном, ставшем более вспыльчивым и подозрительным к незнакомцам после смерти матери, что, конечно, вполне естественно. О Мэри Морстен Джон говорит с преувеличенным уважением — о покойниках всегда так говорят, но Шерлоку от этого легче не становится. Как пыль смахивает Шерлок детали о ее жизни, работе и предпочтениях во всем на свете. Она мертва и, следовательно, не имеет значения, а ему, честно говоря, не слишком интересно слушать о ее супружеских и материнских достоинствах. Как бы ни раздражала его эта тема, Шерлок не перебивает, и из слов Джона понятно, что когда-то она была для него источником радости; Шерлока это утешает, хотя в целом его чувства к ней очень смешанные, и он старается не думать о ней дольше необходимого.       В конце концов Джон отваживается пригласить Шерлока на ужин с Самсоном. Шерлок внимательно осматривает Джоново лицо и замечает тревожное предвкушение. Нельзя винить Джона за желание оградить от него сына: Шерлок никогда не отличался тактом, особенно с детьми. Он с готовностью соглашается и расслабляется, увидев, что Джон доволен и испытывает облегчение, хоть и не до конца успокаивается. Они сидят на своем уже обычном месте в кафе, Шерлок смотрит Джону в лицо и в который раз замечает, как сильно тот изменился по сравнению с его воспоминаниями, обращает внимание на слегка защитную позу и понимает: когда-то он мог творить что угодно без риска потерять его дружбу, но эти дни давно миновали, и сейчас, если ужин пройдет не очень хорошо, он рискует потерять то немногое, что у него осталось. От этой мысли в животе поселяется тревога вместе с предвкушением, и все же, пусть он никогда не был специалистом в человеческих отношениях, к опасным играм ему не привыкать.