Другая история

С наступлением сумерек беспокойство только нарастает. Но решение принято, отступать некуда. В ожидании удобной минуты, выхожу на балкон и нетерпеливо начинаю мерить его шагами. Десять в длину, пять в ширину и снова десять… Сержусь на себя за эту несдержанность. Я генерал! Хранитель леса! Личный страж королевы, а не влюбленный юнец перед первым свиданием! Усилием воли опускаюсь прямо на прохладный камень пола, упершись спиной о балюстраду. Прикрываю глаза и старательно выстраиваю дыхание в гармонии с природой. Вот затихает дневная жизнь гавани: смолкают голоса, цветы с тихим шорохом, прикрывают нежные бутоны до завтрашнего утра. Неподалеку пропыхтел рой светлячков, разлетающихся по своим постам, освещать лесные тропики. В помощь ночным трудягам, на небе, едва различимым звоном, зажигаются звезды. Кто-то скажет, что так не бывает, но я то слышу. Переливы ручья становятся громче, он будто рад, что пришло такое время и никто не заглушит его звонкие песни дневной суетой. И хоть гавань не спит ни днём, ни ночью, но ночные звуки мягче и тише. Они приносят покой и умиротворение лесным жителям, но только не мне и только не сейчас. Поднимаю взгляд в ночное небо. Луна печально подмигивает мне, посылая неведанные сигналы, то скрываясь, то снова появляясь из-за облаков. Все. Пора. Крадусь, как вор, пробираясь к спальне королевы. Взобраться на балкон, увитый густыми лианами вьюнков, не составляет большого труда, также, как юркнуть в зазывно приоткрытую дверь. Тара не выносит духоты и никогда не закрывает балконную дверь. Уж кто-кто, а я то это знаю. Лишь, сказочно посеребренная лунным светом вуаль, работы лесных паучих, тонкой, почти невесомой преградой, отделяет спальню королевы от лунной гавани. — Тара, — зову тихо, прежде чем подойти к ложу и откинуть полог ее кровати. — Тара, это я, — аккуратно отодвигаю легкую, словно туман, кисейную завесь, окружающую ее ложе, и досадливо морщусь — кровать пуста. — Какой конфуз! — неожиданный звук, заставляет вздрогнуть. Мандрейк тихо стоящий в тени, на пороге комнаты, делает шаг вперёд и в издевательской улыбке, оголяются его острые, блестящие, в свете луны, зубы, — Что ты здесь делаешь, зеленый? Это спальня моей невесты. Его улыбка становится еще шире, когда мой меч с тихим шелестом выходит из ножен. Он хохочет, не сдерживая эмоций. Приближается ко мне и тычет в грудь своим посохом, — ты забываешься, лифман! Теперь я — твой господин! Ты должен подчинятся мне! Его голос мурашками пробегает по спине, наполняя душу горечью и злобой. Убить! Сердце заходится яростью, стирая остатки благоразумия. Стереть с лица земли! Разрубить на кровавые куски! Вогнать клинок между ребер и услышать, как трещит распоротая кожа и разевает голодную пасть его плоть. Пронзить темное сердце и ощутить рукоятью клинка его затихающие судороги. Прочитать испуг в его глазах. Увидеть, как они расширяются от боли и осознания смерти и пустоты, а после гаснут, подчиняясь моей воле. Я уверен — это Мандрейк делают Тару такой… Когда он умрет — она станет прежней. Поганец отчаянно отбивает удары. Ему уже не до смеха — он отступает, прочитав отражение собственной смерти в моих глазах. — Ронин! — окрик заставляет застыть, останавливая атаку, а после и вовсе опустиить клинок. Тара стоит на пороге и ее ясная улыбка тает, когда она снова видит обнаженный меч. Голос звенит холодом, — разве ты не понял меня? Словно февральская метель окатила, завертев, ледяным дыханием. Ноги подкашиваются сами собой. — Тара, я молю! Всего несколько слов… И кажется мне — она колеблется. Но Мандрейк перебивает меня, выступив вперед, загораживает собой королеву. — Что этот лифман делает в твоей спальне, моя королева? — вопрошает он, наступая на нее. Голос сочится едкой издевкой, — он подстерегал меня или у вас какие-то… личные дела? Тара вспыхивает, бросая злой взгляд из-за его плеча. — Тара, послушай… — шагаю навстречу, пытаясь завладеть ее вниманием и едва не падаю, потому что ноги оказываются опутанными гибкими ростками, быстро пробивающимися прямо из пола. У меня есть мгновение, руки еще свободны. Клинок возбужденно дрожит, ожидая продолжения схватки и я вполне способен обрубить живые оковы. Но это означает предательство! Предать королеву, предать себя, своих друзей, нарушить присягу, стать врагом! Прячу жадное лезвие в ножны, избегая соблазна, и обреченно опустив голову, наблюдаю, как быстрые лианы, обгоняя друг друга, жадно обвиваются вокруг лодыжек. Растягивают, широко разводя ноги, вынуждая опуститься на колени. Стремительно перебираются на руки, окутывают их и стягивают запястья за спиной.

***

Мандрейк, облегченно вздохнув, обходит кругом, с видимым удовольствием разглядывая склоненную фигуру. — Ты знаешь, я довольно отходчивый. И, возможно, простил бы твоему псу своих воинов. Все таки, он не был в курсе моего визита… Тара с немым восхищением не сводит с него матового, влажного взгляда. — Но ночью… в твоей спальне… — Подойдя к ней, Мандрейк разводит руками, досадливо покачивая головой. — Ты должна мне все объяснить… — клыки завораживающе сверкнули в лунном свете. Присаживается на край королевского ложа, и обхватив тонкую талию, притягивает Тару, усаживая на свое колено. — Ты же видишь к чему приводит, если вовремя не приструнить челядь, — касается губами ее руки и легкими поцелуями поднимается к обнаженному, мерцающему в полутьме, плечу. — Милый… — шепчут ее губы в полутьме. И у меня мурашки пробегают по спине от этого голоса. — Ты же не будешь держать обиду на глупого генерала? — Тара плотнее прижимается к нему, принимая ласку, — Дай ему шанс… Он еще не привык. Мандрейк гладит Тару по обнаженной глубоким вырезом спине. Белесые пальцы, словно мотыльки порхают по ее шоколадной коже. Шепчет ей что-то на ухо, скорее для того, чтобы коснуться ее бархатистой алеющей щеки, своей — серой, в темных веснушчатых пятнах, чем по необходимости. И косится на меня, горящими в сумраке глазами. Тара смеется, радостно и беззаботно. Сама кладет свои тонкие руки ему на шею и тянется губами к темной щеке, в тот момент, когда рука Мандрейка, ласкающая ее спину, спускается все ниже и ниже и дотянувшись до ягодиц, мягко сжимает выступающую окружность. Вторая же рука, выписывая замысловатые узоры на нежной коже ноги, проникает под пышную юбку. — Тара, очнись… — выкручиваю запястья, ища слабину в туго стянутых тросах, но живые лозы, почувствовав сопротивление, сдавливают еще сильнее, обвивают до самых локтей, сводя их вместе, заставляя болезненно выгнуться. Поднимают стянутые за спиной руки вверх, сильно, до хруста в плечевых суставах, вынуждая покорно согнуться. Окутывают грудь, затрудняя дыхание и неторопливо, словно на ощупь делают виток, другой вокруг шеи, нежно, но требовательно тычутся в губы, вынуждая приоткрыть их и разжать стиснутые зубы, обвиваются вокруг головы, заполнив собой рот, с легким древесным треском отвердевают, заставляя замолкнуть. Тара смеется, позабыв обо мне, подставляя поганцу вторую руку.

***

Королева возбужденно всхлипнув, забирается целиком на его колени, лицом к щерящейся морде Мандрейка, просовывает ноги ему за спину, обвивает его талию, прильнув всем телом. Откинув голову, подставляет беззащитную шею его тонким губам, за которыми скрываются острые, как ножи клыки. Тихо стонет, закрыв глаза и доверчиво прижимаясь еще плотнее. Он, шуршанием осенней, увядшей травы, выкладывает шепот слов на ее бархатистую кожу, покрывает тихим ночным дождем поцелуев шею и плечи, опускается ниже, грубо по-хозяйски, на мгновенье оскалившись и рыкнув от возбуждения, дергает лиф платья, освобождая ее округлые груди и замирает тяжело дыша, с восхищением разглядывая полуобнаженную королеву. Я хочу отвернутся, чтобы не видеть, как Мандрейк, откинув ненужное теперь платье, опрокидывает страстно всхлипывающую Тару на кровать и располагается возле ее широко раздвинутых ног. Но гибкие ветви будто нарочно держат меня, не позволяя повернуть голову. Я хочу закрыть глаза, но каждый звук, каждый ее шепот или бессвязное бормотание, каждый всхлип вспарывает грудь, вонзается в сердце. И я не могу заставить себя не смотреть, как гибкое, светящееся в полутьме тело, вздрагивает и выгибается под сливающимися со тьмой руками — нежными и жестокими одновременно. Мычу, вгрызаясь в горьковатую древесину кляпа зубами. Лучше бы я сгнил заживо, сраженный стрелой поганца или рассыпался хлопьями пыли, утонул бы в болотной трясине, давясь мазутной гнилью, умирал бы десятки, сотни раз, чем видеть все это. Ломаюсь о жестокие оковы, не замечая вывернутых суставов и потянутых связок, выкручиваюсь из ловушки, но не могу не видеть, как длинный черный язык, порхающий по-змеиному, исчезает и снова появляется в темноте раздвинутых ног. Немо разевая плененный рот, задыхаясь болью и криком, чтобы не слышать тихие всхлипы и томные стоны и шелест простыней, сминаемых тонкими пальцами. Но лишь накаляю обстановку, добавляя накал к страстям бушующим на королевском ложе. Обвисаю, тяжело дыша, растратив все силы. Беспомощно обхватив кляп губами, роняю вязкие нити слюней на фуфайку. И вздрагиваю, когда упругий зеленый росток, будто ненароком скользнув по моей груди, касается соска. Да так, что всхлипываю от неожиданности и пронзившей сладостной дрожи. Раскрасневшаяся Тара хохочет, а отросток, озорным пальчиком, скользит невидимо под фуфайкой, оглаживая вздрагивающий напряженный живот, грудь влажную от пота. Свивается спиралькой возле другого соска и сдавливает так, что едва сдерживаю стон, судорожно закусив свой кляп. К ней присоединяется другая. Ерзаю, противясь, но распятый и растянутый до дрожи напряженного тела, не могу пошевелиться. Мычу протестующе, задирая голову и дико кося глазами, когда еще один росток, пробирается за пояс штанов и крадется, приближаясь к паху. А там, неожиданно остро, нарастает яркое сладострастное напряжение, от которого становится мерзко, а щеки наливаются горячим стыдом. Лоза пробирается глубже, обвивает мошонку, туго болезненно стягивая основание члена, заставляя скулить в голос и выгибаться в бессознательном спазме. Медленно обвивает спиралью напряженный член, крадется к головке, болезненно кольнув тонким кончиком. Утыкается в маленькую дырочку, уже набухшую блестящей смазкой, заставляя замереть, лихорадочно дрожа, ощущая незнакомую волнующую боль. Росток, словно почувствовав власть, сильнее сдавливает разбухший член, волнообразно сокращаясь. Ритмично тычется в глубину острым шипом: то погружаясь, то выскальзывая почти полностью, с каждым разом ныряя все глубже, разбухая внутри неведомыми почками так, что я задыхаюсь, давясь слюнями и рыком от неведанной сладкой боли. Невольно, не осознавая своих действий, сам поддаюсь бедрами навстречу, уже не глядя на смутные фигуры на кровати. Не в силах сопротивляться, мычу в голос от боли и наслаждения, яркими мазками смешавшиеся в паху. Боль — как наказание, боль — как искупление вины. Толкаюсь навстречу, сильнее насаживаясь на тонкий отросток. Полностью отдаваясь нарастающему темпу, тугому ритмичному сжатию и, в момент когда кажется, что терпеть больше нет сил, тугое кольцо, сжимающее мошонку, распадается, освобождая основание члена. Так что я, хрипя и заливаясь слюнями, болезненно выплескиваюсь, обвисая без сил на путанной паутине гибких веток. Оковы, ослабляя хватку, милосердно позволяют свернуться в мокрый, дрожащий ком, сползают поникшими кольцами, освобождая порванный, с кровящими уголками рот и стертую шею. Поднимаю голову, бросая взгляд на королевское ложе. Тара сладко посапывает, так по-детски подложив кулачок под щеку. А Мандрейк, неслышно подойдя, стоит надо мной с интересом изучая мое состояние. — Ты… — голос срывается. Никак не отдышусь, — ты воспользовался ею. — Прожигаю Мандрейка взглядом, полным едкой отравы, не в силах подняться. — Ты воспользовался ее невинностью! — шепчу с ненавистью, сжимая кулаки. Едва приподнявшись на колени, пах наливается болезненным комом. Охаю, согнувшись. Мандрейк смеется, глядя на меня. — И это мне говорит лифман, который только что дрочил на свою королеву? Какая мерзость! Ты так жалок. Не разбуди мою невесту, зеленый! — предупреждает он, прежде чем с силой пнуть под ребра. — Королева чиста и будет таковой до свадьбы, — вспыхивают его слова в гаснущем сознании.

***

Мокрые, скомканные простыни неприятно холодят тело. Совершенно не помню, как добрался к себе. Минуту лежу не шевелясь, приходя в себя. Гадкий сон? Щеки обдает жаром. Перед глазами ясно, словно наяву, обнаженная королева выгибается, с тихим стоном. Лицо в обрамлении бисера пота, губа закушена, глаза прикрыты... Позор! Что я натворил! Как смотреть на нее? Как заглянуть в ее глаза? Мычу от боли, пряча лицо в ладони. Как же мерзко! Чувствую себя, будто я не подневольный свидетель, а участник совращения. Будто сам, лично, выпачкал ее грязью. Собственными руками запятнал невинность и чистоту королевы. Горечь, бешенство и сожаление собираются скользкими змеями в груди, жаля уставшее сердце. Заставляют вскакивать, рыча и бормоча слова сожаления, метаться по собственной спальне, натыкаясь на стены, ломая попавшуюся на пути мебель, разбивая костяшки пальцев, чтобы хоть как-то заглушить бессильную злобу и боль. Я должен понять что с ней. Обязан защитить. Она не может быть такой… Это все он… Неспроста Мандрейк не отходит от нее ни на шаг, не дает сказать слова, загораживает ее от меня. Но как? Я просчитался. Это оказалось сложнее, чем я думал. И как теперь предстать перед нею? Одеваюсь тщательно, длинные рукава прикрывают выразительные следы, оставшиеся от вчерашней ночи, тяну ворот, пряча синяки покрывающие шею. — Это не она, — зачем-то шепчу вслух. А в ушах звучит ее холодное, — знай свое место… Чеканя шаг, иду в колонный зал. Навстречу своей судьбе.