Другая история

Королева монотонно бродит меж зеленых колон тронного зала. Лиловые вьюнки не раскрывают сегодня своих бутонов. Она ходит между высоких, покрытых пушистой щетинкой, стволов и тянет к своим любимицам руки. Но они не поворачивают головки цветов за ее ладошками, не обнимают пушистыми спиральками усиков. Может виной тому тучи, закрывшие солнце, а может хандра и тревога поразившие королеву ни с того ни с сего. Это печалит и даже подготовка к свадьбе не способна отвлечь от грустных мыслей. Подхожу к ней так близко, что кажется, мое дыхание может потревожить прядки волос, выбившиеся из прически, но она, затерявшись в своих мыслях, не слышит шагов. — Тара, — зову тихонько и она вздрагивает, повернувшись. Ее ореховые, всегда светящиеся золотыми искорками, глаза сегодня печальны и полны тревоги. А зрачки заслоняют собой почти всю радужку и мерцают чернотой беззвездного неба, затягивая в глубину. Она улыбается отстраненно, будто по привычке, а у меня начинают гореть щеки, потому что память услужливо подсовывает ночное происшествие: ее гибкую обнаженную фигуру, тяжелые полные груди, сдавленные темными крючковатыми пальцами, широко разведенные ноги и напряжённый изгиб тела, посеребренный светом луны. Скрипнув зубами, опускаюсь на колени. Протягиваю руки собранные в жесте смирения, склонив голову, — я пришел за наказанием, королева. Торопливо подошедший Мандрейк, довольно ухмыляется. Кивнув в мою сторону, подзывает свою охрану и наблюдает, не скрывая злорадства, как приблизившийся болотник, надевает на запястья широкие браслеты. Короткая цепь глухо звякает, когда я неосознанно развожу руки, проверяя то ли длину, то ли крепость оков. Но я не обращаю внимание на него, я не свожу встревоженного взгляда с королевы: ловлю каждый жест, мимику, ее взгляд, выискивая отличия моей Тары, от Тары сегодняшней. И, кажется мне, что там, глубоко внутри, за темными мерцающими зрачками, прячется моя прежняя Тара, потерянная и испуганная. Не осознавая собственных действий, в тот самый миг, когда Мандрейк отворачивается, отдавая приказы своей охране, единым толчком оказываюсь подле нее. Вижу расширяющиеся глаза, приоткрывшийся во вскрике рот. Обнимаю, прижав к своей груди, целуя в мягкие, влажные губы. Пространство вокруг мгновенно оживает. Взрывается движением света и тени, что дрожа и меняясь, перетекают друг в друга. Потому что там, в вышине, лишь на мгновенье, лиловые бутоны, дрогнули, поворачиваясь к своей королеве. Усики тянутся к ней, словно тонкие пальцы, листья приходят в движение, подрагивая, как большие ласковые ладони, стремятся укрыть свою королеву от бед. И все замирает, когда Тара жалобно всхлипывает и неожиданно оседает, закатывая глаза, выскальзывая из моих скованных, неловких рук. На помощь, как не странно, приходит Мандрейк. Он подхватывает Тару, не позволяя ей упасть. Злобно щерится и отвешивает мне такой пинок, что скрючившись, отлетаю в сторону. Оседаю, ловя воздух широко раскрытым ртом, а болотники, невидимыми тенями стоящие по периметру зала, получив немой приказ, нападают разом. И если с парой, тройкой поганцев я могу справиться даже так, со скованными руками, то с десятком дело принимает скверный оборот. — Тара, — вырываюсь, нанося удары собранными в замок кулаками, отбиваясь ногами от тянувшихся ко мне со всех сторон жадных лап, — Тара, очнись! Теперь то я знаю — она здесь, она рядом, она жива! Я видел, как на мгновенье зажглись ее глаза. Мандрейк шипит от злости, — заткните его! Закройте ему рот! Падаю, пропустив удар, и едва успев прикрыть голову, оказываюсь погребенным под стаей рычащих поганцев. Тяжело дыша и сплевывая кровь с разбитых губ, уже не в силах подняться, отбиваясь от все пребывающих тварей, снова и снова, как магнитная стрелка, поворачиваю голову в ее сторону, не сводя взгляда от низких силуэтов Мандрейка и Тары. И уже ничем не могу помочь, когда Мандрейк достает откуда-то из-под дранного плаща, небольшой темный сосуд. Осторожно вытаскивает маленькую пробку и касается ее губ, вынуждая сделать глоток. Не могу помочь, когда ее стройное тело выгибает чудовищной судорогой, вырывая тихий стон из приоткрытых губ. Темный король мерзко улыбается переламывая ее натуру, подчиняя ее волю себе, заставляя быть чуждой своему лесу, своему народу, предавая его. А потом град ударов стихает и поганцы тяжело дыша, отступают. Мандрейк стоит надо мной, сжав кулаки и его трясет от злости. Его тяжелый, чешуйчатый сапог летит прямо в лицо, отбрасывая в сторону. И когда я, пошатываясь, начинаю подниматься, шмыгая разбитым носом, его нога наступает на цепь сковывающую руки, останавливая меня. — Ну почему, все лифманы радуются за свою королеву… — нагибается он, наматывая на кулак свободный конец удавки и тянет вверх, заставляя судорожно выгнуться, подчиняясь впившийся в шею петле. — А ты, паршивец, все еще дергаешься? Душит, растягивая между удавкой, стянувшей шею и закованными руками, пригвозденными к полу, его сапогом. Веревка перетягивает гортань, не давая дышать. Кровавая пелена застилает глаза. — И что мне может помешать, придушить тебя прямо сейчас, лифман? Темнота взрывается яркими искрами. Судорожно раскрываю окровавленный рот, ловя воздух непослушными, синеющими губами. Легкие горят, требуя воздуха, сжимаются, выворачивая тело сильными спазмами. — М-м-м, смотрел бы и смотрел, — мычит Мандрейк, ослабляя нажим и отпускает цепь, позволяя, рефлекторно корябая шею, протиснуть непослушные, дрожащие пальцы под петлю. Захлебываясь, втягиваю в себя спасительный глоток, сипя и егозя по полу, словно головастик в грязи. Повисаю, хрипя и закатывая глаза, лишь кончиками пальцев ухватив за удавку, не позволяя ей окончательно придушить себя, когда он снова дергает ее вверх. — Я сломаю тебя, лифман, — звучит откуда-то из темноты, когда затхлое дыхание касается лица. Тара тихо подходит к Мандрейку и остановившись за его спиной, кладет руки ему на плечи, растерянно наблюдая эту картину. — К столбу его, — отшвырнув поводок, позволяет упасть на колени, горбясь и кашляя, со свистом тянуть живительный воздух в горящие легкие. Мандрейк торопится повернуться к Таре и приобняв за плечи, отводит в сторону бледную королеву.

***

За ночь на плацу появился столб. Темное, мертвое дерево, покрытое седыми морщинами трещин и странными узорами древоточцев, стоит прямо посередине тренировочной площадки. Именно к нему меня подтаскивают поганцы и закрепляют руки высоко вверху и там же привязывают конец удавки. Лифманы мгновенно окружают меня, оттесняя врагов. — Ронин, что происходит? — Кай, мой друг и бессменный заместитель, как всегда, нервничая, кусает губу. Смотрит с тревогой, меч жадно подрагивает в его руке. — Только скажи, мы сметем их за мгновенье. — Убери всех… — едва шепчу, выдавливая сиплые звуки из пережатого веревкой горла. Киваю на окруживших нас лифманов, — не допусти… резни… королева не в себе… будут жертвы. Надо выждать. Он кивает, зло сплевывает и отходит, отдавая приказы. Отгоняет любопытных и расставляет оцепление. Звонкий свист разрезаемого воздуха, щелчок и удар гибкой плети обжигает, заставляя выгнуться, качнувшись на связанных руках. Боль приходит секундой позже, огненным фейерверком взрываясь в мозгу. Спина расцветает очередной алой полосой, мгновенно набухающей кровавой дорожкой. А при особенно сильных ударах, на которые Мандрейк не скупится, кожа расходится, брызгая кровью, словно раздавленная спелая вишня. Больнее всего, когда удары пересекаются — новый след перечеркивает старый, появившийся секунду назад, превращая спину в кровавое месиво. Сознание мутится: то окутывая жарким, спасительным мраком, то с особой ясностью заставляет рассматривать серебряные морщины старого дерева, считая секунды в ожидании нового удара. Мандрейк широко замахиваясь плетью, снова шепчет, — я сломаю тебя… И я почему-то слышу это так ясно, словно он шепчет мне прямо в ухо. И снова зло сжимаю зубы, глотая боль, не позволяя ей вырваться постыдным стоном. Звуки родного голоса доносятся словно ветер, напоенный водный свежестью, позволяя облегченно вздохнуть, выныривая из темного омута слабости и боли. — Мандрейк, милый, я кажется не справлюсь. Он тяжелый... Нет! Этого не может быть! Замираю, окаменев. Смысл слов шпарит кипятком, выступая ядовитой испариной по всему телу. Кнут со свистом разрезает воздух, а тяжелый наконечник вздымает фонтанчик пыли возле ноги. — Ну, что ты! Он сработан как раз под твою руку. Моя невеста должна быть храбрее, — голос Мандрейка полон заботы и внимания. Второй удар обрушивается ближе, звонко рассекая воздух. Тара возбужденно смеется, крепко сжимая рукоять кнута. Я не могу в это поверить! Медленно поворачиваю голову, чтобы убедиться, что это не злой морок, не Мандрейковские гнилые шутки. Образ раскрасневшейся от возбуждения королевы с черной змеящейся плетью в твердо сжатом кулаке, поднятом для удара, будет преследовать меня в ночных кошмарах. Едва успеваю отдернуть голову, уберегая глаза, потому что острый наконечник плети летит прямо в лицо. Чиркает по щеке, глубоко вспарывая кожу, холодным потом оросив спину и лицо. Кровь струйкой стекает с щеки, тугими каплями свисает с подбородка, впитывается в столб, марая благородное серебро траурными черными пятнами. Звонкий смех за спиной, холодным кошмаром, высасывает силы, желания, стремления. Бьется внутри пустой головы тяжелыми градинами, воет снежной вьюгой. Больше нет сил вставать снова и снова, доказывая что-то себе и темному королю. Накатывает глухое безразличие. Только перед глазами светится ореол родного, близкого, красивого лица, изуродованного жадной гримасой. Удавка натягивается, затрудняя дыхание, когда колени предательски подгибаются. Приходится задрать голову, глядя в притягательное бездонное небо, хрипя и выдувая кровавые пузыри разбитыми губами.