Моральная поддержка по-вулкански

Был ли причиной алкоголь, дурное настроение или ничуть не уменьшившийся шок от откровенного признания со стороны вулканца, Маккой не знал точно, но как итог он покорно следовал за Споком, не задавая вопросов и не пытаясь перевести ситуацию в плоскость очередного спора. Нехотя, доктору пришлось мысленно признаться самому себе, что отчасти ему было банально любопытно, что задумал этот остроухий гоблин. В остальном же он находился в смятении, не имея представления, чего в конечном итоге ожидать. Старпом хоть и принадлежал наполовину к расе, отказывающейся от эмоций и не признающей их, человеческие гены делали его непредсказуемым и внезапным, и далеко не всегда можно было предугадать, как именно он поступит. Вот и сейчас вариантов не было. Доктор даже не знал, куда именно Спок ведёт его, пока не оказался перед дверями собственной каюты. Несмотря на немного затуманенное алкоголем сознание (а возможно, дело было не только в алкоголе), на местности он сориентировался мгновенно, вопросительно уставившись на коммандера. — Ты привёл меня к моей каюте, — это было, наверное, самое глупое высказывание, которое можно придумать в данной ситуации, но на большее Маккоя не хватило. Спок отреагировал предсказуемо. — Полагаю, это очевидно, — на короткий миг доку показалось, что в голосе вулканца прозвучала усмешка. — Позволите войти? — Зачем? — вопрос вылетел на автомате. Спок в ответ вздёрнул бровь, очевидно выражая лёгкую степень раздражения.  — Ответ на данный вопрос вы получили ещё в лазарете, доктор. Но, если ваша кратковременная память под воздействием алкоголя ослабела, я напомню — я хотел бы детально разъяснить вам, почему ваши выводы о внешности и возрасте не соответствуют действительности, — на это Маккою ответить было нечего, впрочем, как и в прошлый раз. Конечно, он мог спокойно и без угрызений совести сказать «нет» и вежливо отправить Спока куда подальше, тем более что он нередко поступал именно так, когда их полемика переставала казаться ему занимательной или появлялись дела более высокого приоритета. Ему даже не потребовалось бы объяснять, почему он отвечает отказом, но… Грёбаное человеческое любопытство уже успело стать преобладающей над всеми остальными эмоцией, а вопрос «интересно, каким образом он собирается меня переубеждать» звучал в голове снова и снова, будто кто-то поставил его на повтор. В конечном счёте, Маккой понял, что единственный шанс избавиться от всего этого — капитулировать и позволить старпому сказать или сделать то, что он там себе надумал. Поэтому он молча ввёл код и, когда двери открылись, отошёл в сторону, вежливо пропуская Спока вперёд. Каюта всегда была его маленьким убежищем, куда он сбегал от всех и вся, от Джима и своей работы, когда чувствовал, что вот-вот достигнет своего предела. И хотя чрезвычайные ситуации с кем-то из экипажа случались нечасто, когда они всё-таки случались, они были серьёзными настолько, что доктору приходилось порой по шестнадцать часов без перерыва разрываться между биокроватями, на которых оказывались те, кому повезло, и операционной, фактически вытаскивая молодых ребят и девушек с того света. Пару раз сюрпризы ему преподносил и Джим. И один из них, когда капитан в буквальном смысле умер по милости Хана, Маккой будет помнить, наверное, до конца своих дней. Когда Кирка, чудом, удалось спасти и стабилизировать, убедившись, что ему ничего не угрожает, доктор позволил себе запереться в своей каюте на добрых двое суток и напиться так, что на утро второго дня тремор не позволял ему даже зубную щётку держать нормально. Его каюта была местом только для него, это знали все на «Энтерпрайз», и даже Джим смирился с этим, одним из множества, пунктиком лучшего друга, не покушаясь на его личное пространство. Теперь в его каюте находился Спок. И недовольство дока по этому поводу словами передать было невозможно. Но идти на попятную было уже слишком поздно, оставалось лишь поскорее закончить со всей это ерундой. Старпом же, похоже, так не считал, намеренно медленно и внимательно изучая интерьер, словно он чем-то отличался от любой другой каюты старшего офицера на корабле. Маккой уже открыл рот, чтобы высказать всё, что думает, по этому поводу, как коммандер опередил его, устремляя взгляд на зеркало в полный рост, встроенное в стену по левую сторону от кровати. — Встаньте напротив зеркала, доктор, — от этой просьбы мужчина поперхнулся воздухом. Внутри потихоньку начинало подниматься негодование. «Что за цирк этот зеленокровый компьютер тут устраивает», — зло подумал он, и, очевидно, эмоции очень чётко отразились на его лице, поскольку Спок поинтересовался, — какие-то проблемы? — Вообще-то, Спок, вся эта ситуация — одна большая проблема. Сначала ты прямым текстом признаёшься, что находишь меня привлекательным, потом тащишь в мою же каюту, а теперь просишь встать и попялиться на себя в зеркало? Какого чёрта всё это значит? — Я давно заметил, что для вас не представляется возможным сделать что-либо, о чём вас просят, не выдав предварительно тираду язвительных, как вам кажется, замечаний, — монотонно произнёс старпом, и Маккой едва удержался, чтобы демонстративно не закатить глаза, — и всё-таки, я склонен к тому, чтобы вновь попросить вас подойти к зеркалу — поверьте, это нужно не для того, чтобы, как вы выражаетесь, «попялиться». — А для чего тогда, интересно, если зеркало для других функций не предназначено? — процедил доктор сквозь зубы, ощущая, что с каждым мгновением ситуация выводит его из себя ещё больше. Не то что бы он рассчитывал получить ответ на свой вопрос, но какой-то ответной реакции всё-таки ожидал. Но нет, Спок оставался молчаливым, выжидательно смотря ему в глаза. В итоге Маккой сдался, понимая, что по собственной воле попался в очень занудную и дотошную ловушку, которая не оставит его в покое пока не сделает то, что запланировала. Постаравшись всем своим видом выразить полное отсутствие энтузиазма, доктор подошёл, как попросил Спок, к зеркалу, невольно окидывая себя скептичным взглядом с ног до головы. И, как любой другой человек, сразу замечая все хорошо известные в собственной внешности недостатки (плюс столько же надуманных). Спок бесшумно подошёл сзади, оказываясь к Маккою на расстоянии меньше одного шага, и тоже устремил взор на отражение в зеркале. — Что вы видите, доктор? — спросил коммандер таким тоном, словно принимал экзамен в Академии. Маккой, неожиданно даже для себя, вдруг истерично усмехнулся, вызывая недоумение со стороны Спока. — Чем вызвана подобная реакция? — Знаешь, Спок, если ты решил переубедить меня таким способом, то мы можем сворачивать лавочку прямо сейчас, потому что мы приходим к тому, что ты всё-таки заставляешь меня пялиться на себя в зеркало, а как я выгляжу, я прекрасно знаю. Так что твоя идея настолько бредовая, что… — Я бы предпочёл, чтобы вы ответили на поставленный вопрос. Скажите, что вы видите, Леонард? — собственное имя, прозвучавшее обезоруживающе тепло из уст вечно холодного вулканца, стало для Маккоя полнейшей неожиданностью. Он даже не заметил, как мгновенно растерял весь свой пыл и желание отправить Спока ко всем чертям с его идиотской «психотерапией». Почему он так…. так ведёт себя по отношению к доктору? Неужели он сегодня в медотсеке был жалок настолько, что даже Спок решил его пожалеть? От этой мысли на пару секунд стало немного неприятно, но Маккой постарался отогнать её от себя, потому что поведение старпома в целом совершенно не подходило под определение «жалости». Тут имело место что-то другое. Оставалось лишь понять, что. Поняв, что пауза затягивается, Маккой прочистил горло, вынуждая себя сосредоточиться на данном конкретном моменте, и снова посмотрел в зеркало. — Значит, тебя интересует, что я вижу? — зачем-то уточнил он и, не дожидаясь очевидного ответа, продолжил, — хреново уложенные волосы, морщины на лбу — явный указатель на возраст, тёмные круги под глазами от недосыпа, потрескавшаяся кожа губ от… — Доктор, — вдруг перебил Спок, заставляя Маккоя заткнуться на полуслове. — Это не совсем то, что я предполагал услышать, — произнёс он почему-то вполголоса, встречаясь в отражении зеркала взглядом с порядком обалдевшим от такого заявления мужчиной. — А что ты предполагал услышать, остроухий? — с искренним непониманием спросил Маккой. — Ты спросил, что я вижу, я ответил, а сейчас оказывается, что я ответил не то, что тебе надо. Может, тогда ты избавишь нас обоих от этой комедии и просто скажешь, что конкретно я должен сказать, я скажу, и мы разойдёмся? — В этом нет никакого смысла, доктор. Моим намерением не является вынуждать вас сказать то, что я надеюсь услышать. Вы должны осознать и сказать это сами. От себя могу лишь добавить, что вы, как бы странно это ни звучало в контексте ситуации, смотрите не туда. — Как можно смотреть «не туда», когда рассматриваешь себя в зеркало? — фыркнул доктор, возвращаясь к своему привычному недовольству. — Давайте попробуем несколько иначе, — выдержав короткую паузу, предложил Спок. — Будем двигаться постепенно, уделяя внимания каждой детали, — получив в ответ молчаливое пожимание плечами от Маккоя, он продолжил, — что вы можете сказать о своих глазах, доктор? — Если ты не заметил, я уже говорил о глазах, тёмные круги от… — Вопрос заключается не в проходящем явлении, от которого можно избавиться несколькими днями здорового сна. Ваши глаза, доктор. — Глаза есть, — на полном серьёзе сказал Маккой. — Очаровательно, — коммандер поджал губы. Вероятно, у него на языке вертелась ещё пара комментариев на этот счёт, но он предпочёл их не озвучивать. — Что ж, похоже, я в самом деле буду вынужден говорить всё сам. — И это сэкономит нам уйму времени, — не удержался от комментария доктор, вновь ощущая приступ любопытства. Ему не терпелось услышать, что же конкретно собирался сказать старпом относительно его глаз. И Спок на этот раз решил не оттягивать момент. — Как я и говорил, вы смотрите не туда, доктор. Вы намеренно замечаете и подчёркиваете собственные недостатки, которые являются недостатками лишь с вашей точки зрения, отказываясь при этом обращать внимание на достоинства. Например, ваши глаза, — Маккой сглотнул, не замечая, что затаил дыхание в ожидании следующих слов вулканца, — имеющие такую отличительную особенность, как центральная гетерохромия, — очарование момента испарилось для доктора в мгновенье ока. — То есть ты считаешь, что физиологическую аномалию можно отнести к достоинствам? — По моему мнению, «физиологическая аномалия» в данном случае не более, чем просто термин, или, как любят говорить люди, пустые слова, необходимые для научного обозначения феномена, — Спок остался невозмутим, продолжая вкрадчивым мягким голосом, словно для него действительно имело значение то, что он говорил сейчас, и Маккой ощутил, что появившееся внезапно напряжение вновь покидает его тело. — Позволю себе сказать, что на деле ваша гетерохромия — это исключительная особенность вашей внешности, присущая лишь одному проценту населения Земли, что делает ваши глаза уникальными, сочетающими в себе также редко встречающийся серо-зелёный цвет по краям радужки, переходящий в золотисто-карий вокруг зрачка. Иными словами, ваши глаза безусловно красивы, доктор. И я хотел бы выразить сожаление по поводу того, что вы сами никогда этого не замечали. Маккой не знал, что сказать. Ему показалось, что он угодил в какую-то из параллельных реальностей, в которой происходящее могло быть совершенно обычным делом, никого не способным удивить. Никого, кроме него самого. Спок говорил всё это с присущей ему рациональностью и логикой, так уверенно и спокойно, словно каждый день только и делал, что восхищался чьей-то внешностью. Не чьей-то. Его, Маккоя. Что делало эти мгновения ещё более сюрреалистичными, настолько, насколько реальным было тёплое дыхание коммандера, которое он ощущал на своём затылке. Ему вдруг стало жарко. Хотя он прекрасно понимал, что в условиях искусственной терморегуляции в каюте повышение температуры было невозможно, дышать стало труднее, как в душный летний день, когда солнце палит нещадно, даже воздух в тени раскаляя до такой степени, что каждый вдох отдаётся болью. Как доктор, Маккой мог и обязан был понять и мысленно объяснить себе своё состояние. Но разум словно отключился, категорически отказываясь анализировать ситуацию. И всё же, поймав в отражении взгляд Спока, док знал, что должен сказать хоть что-то, обозначить, что он услышал каждое из сказанных вулканцем слов. — А ты, оказывается, мастер изысканных комплиментов, — он почти не узнал собственный голос, хрипловатый и низкий. Напряжённый. Чёрт подери, неужели ему стало достаточно одного только комплимента, изложенного сухим научным языком, словно доклад по ксенобиологии, чтобы дойти до состояния, когда он даже свой голос не может контролировать? — Комплименты также можно в определённой степени считать ложью, поскольку они приукрашивают действительность, доктор. В моих же словах нет ни единого слова лжи, поскольку… — Вулканцы не лгут, да, я знаю, — Маккой улыбнулся уголками губ, — и всё же, ты прав, я и правда никогда не задумывался об этом. — Уверен, вы о многих своих преимуществах и достоинствах не задумываетесь, предпочитая тратить время на размышления о том, как вас раздражает всё окружающее вас пространство, — очередная шпилька, но она показалась совсем не обидной. Скорее наоборот, эти слова настолько точно описали состояние, в котором доктор пребывал чаще всего, что он не удержался и хохотнул. — Вы признаёте, что я прав, Леонард? И снова по имени… Никто уже давным-давно не называет его Леонардом, а Джим, наверное, и вовсе уже забыл это имя, всегда обращаясь к доктору не иначе как «Боунс». Нет, он не жаловался, да и как правило, когда к нему обращались напрямую, было не до формальностей и вежливых обращений. Он привык быть «доктором Маккоем», просто «доктором», «Боунсом», а потому это внезапное «Леонард», тем более от того, от кого он меньше всего этого ждал, пробуждало внутри волну совершенно непонятных чувств. Но Маккой вынужден был признать, что чувства эти были приятными. Может быть, даже слишком… — Я бы хотел сказать сейчас «нет», Спок, но, увы, не могу, потому что ты действительно прав, — судя по тому, как вытянулось лицо старпома, который позабыл о том, что вообще-то обычно скрывает свои эмоции, этот ответ удивил его ничуть не меньше самого доктора. Но мужчина предпочёл не акцентировать на этом внимание. Ему, как он вдруг понял, слишком нравилась возникшая атмосфера, совершенно новая для них обоих, чтобы разрушить её одной колкостью. — Пожалуй, этот день останется в моей памяти как… «особенный», — сказал Спок, смотря в зеркало на доктора, который на этот раз не удержался от полноценной, открытой улыбки. Это стало следующим шагом в его маленькую персональную бездну. — Ваша улыбка также эстетически красива, доктор. И я удивлён тому, что вы настолько редко позволяете себе улыбаться. — Удивлён? — на долю секунды Маккой подумал, что ослышался. Спок и признаётся в том, что испытывает эмоцию? — Да, доктор, и ваше недоумение мне не вполне понятно. Даже несмотря на то, что вулканский отказ от чувств и эмоций ближе мне и его я считаю более правильным выбором, я всё ещё остаюсь наполовину человеком. И даже я иногда оказываюсь не в состоянии удержать полный контроль над чувствами. — Что ж, это логично, — отозвался доктор, добавляя едва слышно, — ненавижу это слово. — Точно так же, как логично и то, что, если бы я мог всегда держать их под контролем, не было бы даже процентной вероятности того, что я находился бы сейчас здесь, фактически вынуждая вас увидеть более чем очевидные вещи. — За сегодняшний вечер я стал понимать тебя меньше, чем когда-либо до этого, — нервно сглотнул Маккой. — Впрочем, за сегодня ты побил все рекорды своих… странностей. То есть, я хочу сказать, что ты и обычно ведёшь себя странно, хотя для тебя это скорее норма, то сегодня ты действительно странный, Спок. Даже для себя. — Вы испытываете от этого дискомфорт? — это был удар ниже пояса. Как угодно доктор мог бы описать своё состояние, но резанувшее по ушам слово «дискомфорт» даже не пришло бы ему в голову. По правде говоря, пусть ему признаться даже самому себе в этом было непросто, то, что происходило между ними, ему нравилось. Во всём виноват алкоголь. Без сомнений, только он. — Нет, Спок, как бы… странно это ни было, не испытываю. Просто всё это слишком выходит за рамки привычного. — Не могу не согласиться с этим, доктор. Но, так или иначе, если вы сами не можете проанализировать ситуацию без налёта самокопаний и присущего вам скептицизма, я считаю своим долгом помочь вам. «Как благородно», — эти слова так и остались невысказанными, растаяв на кончике языка, когда коммандер, сделал то, чего бы, как думал Маккой, не сделал никогда в жизни — подошёл ещё ближе и положил руки ему на плечи, слегка сжимая пальцы. И даже сквозь плотную ткань форменки доктор ощутил жар, исходивший от его кожи. Все выводы, которые он успел сделать о Споке за всё время их службы на «Энтерпрайз», рушились как карточный домик, один за другим, оставляя доктора полностью безоружным перед новыми сторонами старпома, которые открывались ему сейчас. И ему ничего не оставалось, кроме как ждать, с замиранием сердца, что ещё скрывает вулканец за своей неизменной маской холодности и равнодушия. — Думаю, нам стоит вернуться к основной теме разговора, — почти шёпотом проговорил Спок, в опасной близости от уха Маккоя. Доктор почувствовал лёгкое головокружение. — Признаюсь, я никогда не был, и вряд ли когда-либо стану тем, кто безошибочно угадывает эмоции людей, просто смотря на них — иногда это слишком сложно в виду вашего широкого эмоционального спектра — и всё же, ваше лицо никогда не обманывает. Любое чувство, что вы испытываете, отражается в том, как вы изгибаете бровь, в том, как меняется ваш взгляд, в изменении линии ваших губ. Вас, как часто говорят на Земле, можно читать, как открытую книгу, Леонард. И я нахожу это притягательным. Дышать теперь удавалось через раз, и каждый вздох обжигал лёгкие, словно они стоят посреди пустыни, а не в прохладной каюте доктора. Маккой вдруг ощутил, что у него подрагивают колени, и на короткий миг стало стыдно, и небезосновательно. Ему казалось, что взрослый состоявшийся мужик, переживший развод и далеко не одни отношения не должен млеть, как пубертатная школьница, внезапно оказавшаяся в объятьях одноклассника, который ей безумно нравился. Как минимум потому, что Спок совершенно не нравился Маккою. Ведь не нравился? — Если бы этот вопрос был задан ему ещё пару часов назад, он бы ответил на него без раздумий и однозначно. Спроси его кто-нибудь об этом сейчас, вряд ли он получил бы что-то внятное, разве что растерянное молчание и бегающий взгляд. — Ваше напряжение скоро можно будет ловить руками, Леонард, — выдохнул коммандер в абсолютно несвойственной ему манере, смотря доктору в глаза, словно гипнотизируя. — Постарайтесь расслабиться. Думаю, вы прекрасно знаете, что я не представляю для вас угрозы. «Я бы поспорил с этим», — пронеслось в голове Маккоя, но озвучивать это он не стал. Он и впрямь был напряжён, так же, как бывает на ответственных миссиях или когда ждёт возвращения команды с высадки на очередную неизвестную, полную потенциальных опасностей планету. Ему хотелось одновременно сбросить руки Спока, по-прежнему сжимавшие его плечи, и попросить сжать их сильнее, усилить этот физический контакт, совсем невинный, через одежду. Сейчас это прикосновение казалось ему невозможно интимным. И он не представлял, что с этим делать. У Спока же, вероятно, было совершенно чёткое представление о собственных действиях, потому что он, по-прежнему сохраняя зрительный контакт, не колеблясь ни секунды провёл раскрытыми ладонями вниз по плечам доктора, к предплечьям, а после положил их ему на талию. — Спок?.. — ничего, кроме имени коммандера, произнести не удалось, хотя в голове вертелось множество вопросов, самым животрепещущим среди которых был, пожалуй «Что ты творишь, чёртов гоблин?», но сил на то, чтобы задать его вслух, не нашлось. Но Спок и в самом деле сегодня был совершенно не таким, как обычно, потому что понял всё без слов. — Я обещал вам доказать, что вы заблуждаетесь по поводу себя и своих недостатков. — Ещё бы понять, за каким хреном тебе всё это надо… — Вы действительно не понимаете, Леонард? Вопрос так и остался без ответа, а Маккоя хватило лишь на то, чтобы судорожно втянуть ртом воздух, когда коммандер настойчиво, с нажимом огладил его бока, после опуская руки ниже и подцепляя изящными пальцами подол его синей форменки. И док уже не мог сказать, что поразило и напугало его больше: то, что Спок, стоя так опьяняюще близко, почти нетерпеливо стаскивает с него форменку, или то, что он позволяет это делать. И, что было, пожалуй, самым ошеломительным — он упивается этим. Необходимость в том, чтобы напоминать ему смотреть в зеркало, отпала сама собой — Маккой, словно завороженный наблюдал за тем, как ладони вулканца медленно скользили по его торсу, невольно поражался тому, какими белыми казались его руки на фоне чёрной ткани его нижней рубашки, от которой, впрочем, не было никакого толку сейчас — каждое прикосновение ощущалось до одурения остро, как будто этой рубашки и нет вовсе, и ничто не мешает Споку касаться его кожи. Доктор всегда настороженно относился к контактной телепатии вулканцев, сам факт того, что старпом может, невзначай коснувшись его руки кончиками пальцев, проходя мимо, узнать, что он чувствует, вызывал отторжение. В эти же мгновенья он бы многое отдал за то, чтобы Спок коснулся его там, где тело не прикрывает одежда, за ощущение прохладных пальцев на своей разгорячённой коже. И плевать, что это означало бы сдать себя с потрохами, показать всё, что кроется за спокойным лицом, держать которое становилось с каждой секундой всё труднее, открыть все свои эмоции и переживания… Возможно, проблема была гораздо глубже, чем в нескольких выпитых стаканах… Доктор, вероятно, сходил с ума… Он неосознанно подался назад, когда Спок горячо выдохнул ему в шею, вжимаясь спиной в его торс и, на самом деле, чувствуя, как гулко колотится под рёбрами сердце старпома. Держать глаза открытыми стало как никогда трудно, как и сохранять самоконтроль, а точнее, его остатки, и Маккой, в какой-то момент вполне чётко подумав «А пошло всё к чёрту», откинул голову на плечо Споку, чуть повернув её, и почти неощутимо касаясь губами его высокой скулы. Точка невозврата была пройдена. Ладони Спока спустились ниже, ложась на бёдра, а неожиданно тёплые губы мазнули по шее, и доктору стоило нечеловеческих усилий задушить в горле совершенно позорный стон. Должно быть, всё дело в этом подлом вулканском вуду, иначе как объяснить то, что один простой поцелуй провоцирует оглушающую волну возбуждения, охватывающую всё тело разом… Едва ли Маккой был способен на трезвые рассуждения и анализ, но одно мог сказать точно — такое с ним происходило впервые. — Леонард… — полушёпотом произнес коммандер, и мужчина в ту же секунду снова устремил взор в зеркало, смотря на Спока затуманенным взглядом. Встречаясь с такими же шальными, как и у него самого, глазами вулканца. Это был совсем не тот Спок, которого он знал. Которого он привык видеть. Который раздражал его одним своим видом. А может ли быть, что это никогда не было раздражением на самом деле? Что, если это было лишь неосознанной попыткой закрыться от другой эмоции, совершенно иного характера?.. Погрузиться в размышления слишком глубоко ему не позволили чужие ладони, безо всякого стеснения скользнувшие под рубашку, уверенно и собственнически касаясь живота, побуждая мышцы пресса непроизвольно сокращаться, поднимаясь выше, к груди, чтобы ощутить бешено колотящееся сердце. Маккой не мог даже шелохнуться, боясь, по-настоящему боясь, что стоит ему сделать лишнее движение, и всё происходящее исчезнет, оказавшись не более чем его иллюзией. Он хотел этого меньше всего на свете, и теперь ему было так легко, быть может, впервые в жизни, быть честным с собой — он наслаждался этими ласками, ему нравилось чувствовать Спока всем телом, прижиматься к нему, слышать, как его дыхание становится резким и поверхностным, когда док всё-таки позволяет себе тихо застонать в ответ на сжавшиеся вокруг соска пальцы. Вулканцы целуют пальцами. От этой мысли по позвоночнику пробежали уже забытые мурашки удовольствия. — Не закрывайте глаза, Леонард, — шептал Спок, опуская руки на пояс форменных брюк доктора, мучительно медленно расстёгивая их, — я хочу, чтобы вы видели каждое мгновенье, и понимали, насколько сложно мне сохранять самоконтроль, находясь рядом с вами. Хотя вы, вероятно, никогда не осознавали этого. Как и не осознавали того, что испытываете то же самое. — Я не… — Ваши эмоции говорят за вас, доктор, — уголки губ старпома слегка дёрнулись, и Маккой был готов поклясться, что это была улыбка. — Как и ваше тело. Когда пальцы вулканца сомкнулись на возбуждённой плоти, доктору показалось, что он падает в зияющую бездонную пропасть, возвратиться из которой не было ни единого шанса. Мыслей в голове не осталось совсем, всё его существо сконцентрировалось на Споке, на его сильной груди, к которой он прижимался спиной, на его руках, ласкающих удивительно умело, на отголосках его эмоций, передающихся через прикосновения. Возбуждение струилось по венам, словно жидкий огонь, сдерживать стоны стало невозможно, да и незачем, Спок и без них чувствовал каждый отголосок удовольствия, проходящий по его телу, более того, взгляд выдавал его с головой — он переживал его, пропускал через свой разум, наслаждаясь эмоциями Маккоя. Видеть всё происходящее в зеркале — как мутнеет взгляд Спока, как затягивается пеленой его собственный, лицезреть, как коммандер, безо всякого даже намёка на стыд, ласкает его плоть, каждым движением подводя к краю — заставляло щёки заливаться лихорадочным румянцем, а пульс зашкаливать. И эта возможность видеть (как и хотел Спок), была, вероятно, единственной ниточкой, все ещё удерживавшей Маккоя на грани реальности, благодаря которой он осознавал, что всё это происходит на самом деле. А поцелуи коммандера в шею, — настоящие, человеческие поцелуи, — стали для мужчины последней каплей. Наверное, во всём была виновата чёртова контактная телепатия, и отчасти всё-таки алкоголь, потому что на несколько секунд сознание помутилось, как будто вокруг остановилось время, а потом взорвалось настолько ослепительной вспышкой удовольствия не только в теле, но и в разуме, что у Маккоя подогнулись колени, и только Спок, успевший подхватить его, не позволил ему упасть. Три, три бесконечно долгих минуты потребовалось доктору на то, чтобы прийти в себя и вернуть способность соображать более-менее ясно. А ещё он вдруг почувствовал незнакомое, странное опустошение. Как будто только что упустил что-то очень важное. И только бросив взгляд на отражение в зеркале, доктор понял, в чём дело — Спок больше не держал его, более того, он стоял у двери в каюту, снова собранный и спокойный. Словно ничего только что не было. Маккой всё ещё подрагивающими руками поправил одежду, а потом повернулся к старпому лицом и открыл было рот, чтобы сказать что-то, но вдруг понял, что не имеет представления, что говорить. Наорать, обвинив во всех смертных грехах? — Верх лицемерия, ему было слишком хорошо, чтобы делать вид и даже пытаться убедить себя в обратном. Сказать, что это было великолепно? — Банально, пошло и явно не то, что стоило бы сейчас сказать. Спросить, что это вообще было? — Он пытался сегодня, и не один раз. И Спок ясно дал понять, что отвечать на этот вопрос не будет. Что доктор должен до всего дойти сам. В конце концов, тишину нарушил Спок. — Полагаю, вы хотите, чтобы я ушёл, доктор? — Да, — и в этот момент Маккой ненавидел себя так, как никогда прежде.