Минус Один

Лечебница не всегда была идеальным пристанищем для заблудших душ, притягательная оболочка таила в себе не слишком чистые и пригодные для проживания палаты и кабинеты; большая часть душевых испортились, а в столовой все чаще можно было найти ползающих по столам тараканов. Санитары увиливали от своих обязанностей, а уборщики не появлялись месяцами, спиваясь от тяжелой жизни, пациенты, которых заставляли убирать, не справлялись с работой должным образом. Лишь изредка под гнетом проверок грязный кафель приятно блестел на солнце, а в палатах менялись простыни. На капитальный ремонт не хватало бюджета, а косметический ремонт проводился раз в несколько месяцев. Это здание не собиралось умирать, залечивая раны, стойко переносило невзгоды, пугая мощной энергетикой. Мэри не повезло. Ей удостоилась честь попасть в одно из самых уродливых мест здесь. Одиночные палаты проходили через весь коридор правого крыла, который заметно потускнел и потерял годный вид. Следить за ними особо не было смысла, поскольку отбитые шизофреники с острыми заболеваниями портили стены и опорожнялись там же, не сильно заботясь о чистоте помещений. В палате девушки было темно. Пахло – помимо хлорки – сыростью, запах которой доносился из ближайшего к двери угла. Там, на стене, едва различалась появляющаяся серо-зеленая плесень, кое-где чернея вместе с прогнившей краской. Стену, умирающую от разрастающейся плесени, постоянно закрашивали, однако, уже через неделю она снова проступала на поверхность. Здесь не хватало сухого воздуха и солнечного света, но Мэри усердно скрывала палату во тьме. Мрак и отчаяние постоянно царили здесь, угнетая и без того больного пациента. Она сама не знала, почему так делает, и должно ли ей быть от этого хорошо; девушка лишь наблюдала за своими действиями, словно находясь где-то за пределами лечебницы. Мэри видела себя со стороны, протягивала руки, чтобы коснуться родного тела, но вдруг просыпалась, не в силах понять, был ли это очередной сон или она снова поддалась искушению своего врага. Все вокруг постоянно плыло и исчезало, каждодневный прием таблеток вызывал у Мэри рвотный рефлекс. Лекарство, оказывающееся внутри нее, сковывало ее ступни и набивало пустые ноги ватой, от чего та не могла удержаться, ей чудилось, что дыхание замедляется, а глаза отказываются воспринимать то, что окружало. Голова становилась тяжелее, все наклонялось и кружилось. Она хотела одного — чтобы это скорее прекратилось. Успокоительный давили на сознание пациентки, убивая тягу в перемене личностей. У нее не находилось сил произнести даже самые короткие фразы. Но с ослаблением воли приходила и неспособность управлять собой. Теперь болезнь одержала вверх над ней, и личность могла появляться когда угодно. Девушка постоянно вспоминала слова, которые говорил ее отце. Самое ужасное, это осознать, что ты потерял контроль над собой. Как же он прав; как же он был прав. Мэри сидела, забившись в угол, абсолютно нагая, дрожала и приходила в себя. Буйные соседи давно проснулись, крича и болтая во весь голос, они проснулись, как только начало светлеть. Время приема пищи было очень ранним, поэтому лечебница уже оживала около семи утра, все собирались в главном корпусе, чтобы набить свои пустые желудки безвкусной серой массой, похожей на густой клей. Но некоторых из больных кормили, принося еду в палаты, чтобы ограничить им доступ к более слабым и беззащитным умалишенных, которые могли стать жертвами агрессивных сумасшедших. Несмотря на то, что Мэри находилась вдали от всех при трезвом — или не совсем — уме, ее выводили на общий завтрак. – Мне нравится твое тело, оно настолько хрупкое, что я не отказалась бы сломать пару костей, лишь бы услышать этот хруст и пронзительный крик боли, я сделала бы это, но оно ведь и мое тоже. Она ударила себя по щеке и упала на холодный пол, горько заплакав от своей беспомощности. Она стучала кулаками по голове, волосы растрепались и запутались, она цеплялась и за них. Выла, вопила от ненависти, вонзая ногти в кожу, пытаясь содрать ее и прекратить зловещие туманные мысли. Очередной приступ снова дал о себе знать, бледное тело с синяками и порезами дрожало, на нем появлялись новые красноватые следы от ногтей, которые горели, словно от удара хлыста. – Оставь ее... оставь ее. Оставь ее. Мэри замерла, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Тяжелые шаги становилось все отчетливее расслышать, и ровно у ее палаты они вдруг прекратились. Дверь открылась, впуская в темноту немного света из коридора. Мэри прищурилась, рассматривая мрачного мужчину, облаченного в черные одеяния. Он уверенно прошел к окну и содрал с него ткань. Помещение наполнилось светом утренней зари и каждого здесь открыло с новой стороны. Теперь зловещего вида мужчина казался вполне безобидным, но весьма опечаленным. Он выглядел не на свои годы, и казалось, что хуже для него — быть потерянным — уже не будет. Трехдневная щетина, морщины и щенячий взгляд карих глаз выдавал его беспомощность и желание в покаянии. Его мысли и взгляды превращались в единый грех, от которого нужно было избавиться. Но он молчал и таил в себе переживания с каждым новым днем. – Возьми, – тихим голосом произнес он, подавая разбросанную по полу одежду Мэри. – Сегодня родился еще один замечательный день, чтобы начать бороться с нашими внутренними демонами. – Он присел на жесткую кровать и сложил руки, принимаясь молиться. Но слова никак не могли сорваться с его уст. Он молчал, закрыв глаза, и сердце его пронзительно кричало и жгло грудную клетку. Словно потеряв дар речи, Дэмиен сидел и вслушивался в шорохи и шумы лечебницы. – Бог давно покинул вас, мой дорогой брат. – Девушка неторопливо застегивала на себе пуговицы, с восхищением глядя на самую ужасную и в то же время притягательную сцену, где вера во всевышнего медленно рушится под гнетом власти неизвестного. – Он не поможет вам, Дэмиен. – Она подошла к нему и положила руку на плечо. Мужчина, подавляя слезы, посмотрел на нее, выискивая ответа на все свои вопросы. Но она, чувствуя как слезятся от света глаза, насмешливо изучала каждый сантиметр его лица. – Я прошу помощи у Господа, я помогаю вам, и помогаю себе. – Мы оба знаем, что это самообман, – твердила Мэри. – Я вас люблю. И все нуждающиеся в вашей заботе и помощи должны слышать те же слова, что только что я произнесла. Однако, только мы оба здесь знаем, что наша вера — это иллюзия. – Это говоришь не ты, та девушка, что я знал... – Она здесь. Она солидарна со мной. Это и есть я. Но, Дэмиен, вам когда-то должна была открыться правда. Жить в самообмане и лечить людей ложью? Вы разве этого добивались? – Я был ослеплен служением Господу, – отчаянно заплакал мужчина. Мэри села рядом, обняв его за плечи. – Откройте нам правду. Сегодня. Откажитесь от нас и станьте свободным, Дэмиен. Только вы управляете своей судьбой. – А если ты неверная, пытаешься столкнуть меня с пути правильного? Где разобраться? Что является истиной?! Она гладила его по мягким, вьющимся волосам, задумчиво устремив взгляд в стену. – Вы должны помогать нам искать себя, но не разобравшись в себе, вы не поможете никому из нас. – Я обязан тебе помочь, чего бы мне это не стоило! – он обхватил ее ладони и коснулся их губами. – Мэри, глупая, но смешная девочка. Слышишь меня? Наша вера поможет нам, пожалуйста, не утрать ее. Живи для господа, мы все верим в тебя, Мэри. – Уходите, – оскалилась она. – Больше лжи меня раздражает ваша одержимость этой ложью! Мэри вскочила с кровати и указала ему на дверь. – Не будет ничего, как раньше. Я стала другой. А ваши проповеди заставляют меня смеяться. – Я стараюсь для нас. – Нет никаких нас, черт возьми! Большей ахинеи я в жизни не слышала. Уходите. У меня есть большие планы, и вы в них не вписываетесь! – Это все из-за того докторишки? – вспылил Дэмиен. Но выплескивать свою агрессию на девушке он не собирался. Все так же сидел и боялся покинуть ее. Мэри, немного подумав, села к нему на колени, касаясь сухими губами его виска. Мужчина горел от невыносимых страданий, что причиняла ему пациентка; он нерешительно взял ее за талию, вслушиваясь в совершенно спокойное сердцебиение. Мэри нарочно с неподдельным интересом издевалась над ним, высмеивая каждое его слово, в надежде получить наслаждение от проигрыша Дэмиена. Ее заводило каждое сомнение мужчины в своих поступках. Ее радовало, когда он не мог отцепиться от нее и исчезнуть из этой жизни навсегда. Она коснулась его шеи и тихо прошептала на ухо, чувствуя его дрожь: – Адекватное лечение и прельщающая свобода возбуждает меня больше, чем ваши убогие сказки про Бога. Оттолкнув его с отвращением она встала как можно дальше, вглядываясь в полностью морально убитого мужчину. Он побледнел и, отвернувшись от нее, вот-вот хотел упасть и больше никогда не встать. Он был опозорен. Раздавлен и унижен. Его душа была съедена той злобой, что таила в себе девушка. – Отец Дэмиен? – дверь палаты приоткрылась, откуда заглянул санитар, собираясь позвать пациентку на завтрак. – Что вас привело так рано? – он удивленно осматривал обоих. – Я... – находя силы, говорил мужчина, – я сегодня должен проводить проповедь для больных. Мне нужно было поговорить... поговорить с Мэри Ли. Я предупреждал Билли о визите. Что ж, – он рассеяно огляделся, поднявшись с места и похлопав по карманам, будто бы ища что-то. – Мне нужно идти, не провожайте. Я знаю выход. – Хорошо, отец Дэмиен, – санитар выждал, когда проповедник скроется с его глаз, и позже грубо выкрикнул девушке: – Чего уставилась? Пойдем! Она молча последовала за ним, понимая, что совершенно не помнит сегодняшнюю ночь. Единственное, что девушка сейчас хотела, это набить пустой желудок хоть какой-нибудь пищей. Столовая уже заполнилась больными. Они галдели, стучали ложками о тарелки. Мычали. Все вызывало омерзение. Но Мэри справлялась с этим, изучая каждого из пациентов. В столовой за завтраком она приглядывалась к каждому и их неуклюжие попытки доесть тошнотворную кашу без соли и сахара вызывали у нее смех и жалость. Женщина тридцати лет, с красивым точеным лицом, что постоянно выплевывала кусочки еды себе в карман, уже давно потеряла здесь всю свою красоту, гладкая молочно-розовая кожа лица покрылась прыщами и пятнами, губы потрескались, а под ясными серыми глазами были темно-фиолетовые круги; белки глаз пожелтели, и блеск выразительных глаз померк после пребывания в лечебнице. Она видела этих людей каждый день. Могла рассказать о каждом, даже не заглядывая в их карточки. Та самая увядшая женщина потеряла второго ребенка, сойдя с ума от горя. Страшная потеря сказалась на ее здоровье. Муж сдал ее в лечебницу после случая, когда она заперлась в ванной, порезав себе вены. Ее звали Гертруда, и Мэри иногда подсаживалась к ней в часы общего отдыха, вытаскивая неинтересными и предсказуемыми историями из затяжной депрессии. Это происходило, когда Мэри переживала сильнейшую смену личности. Когда она и ее депрессия превращались в одну сильную и независимую личность, которая питалась тем, что рушила людские судьбы. Те истории, что она рассказывала, были полны скрытых смыслов. Они давили на неокрепшее подсознание женщины и заставляли переосмыслить всю жизнь. Сама того не осознавая, Гертруда превратилась в безвольный овощ без собственного мнения. Что играло на руку Мэри. Хотя уже несколько недель девушка не общалась с больными, включая и эту пациентку. Погрузившись в собственные размышления, Мэри отстранилась от внешнего мира, сконцентрировав свое внимание только на Джеймсе. Он сводил бедняжку с ума, что не могло не поразить ее вторую личность, что принимала данный интерес, как принимала правила простой игры. А тем временем завтрак давно остыл, и девушка снова ничего не съела, голодая так около трех недель. Лицо все больше исхудало и походило на скелет. Но при этом силы в ней все еще оставались. Или это была ненависть ко всему происходящему, что не давала зачахнуть Мэри. Или же ее поддерживали лекарства и редкий ужин, где подавали курицу с пюре. После завтрака они все отправились отдыхать. В светлом зале с огромными окнами раздавалась ритмичная музыка по старенькому патефону, который принесла со склада старшая медсестра. Играл он слабо, слышались скрежет и посторонние шумы, плохое звучание саксофона; задорный голосок певицы, будто волной набрасывался на слушателей, с каждым разом то затихая, то поднимая высокую ноту настолько, что закладывало уши. Но никто не смел возразить против. Некоторым было просто наплевать. Они с пустым взглядом смотрели на выключенный телевизор, сосредоточив все свои внимание на черный экран. Все было как обычно. Размеренно. Послышались игра на фортепьяно в купе с хором подпевающих музыкантов. Мэри, спрятав руки в карманы, подпевала, и двигалась в такт мелодии. Она расхаживала по залу, от скуки разглядывая рисунки сумасшедших на стенах. Ей вдруг стало смертельно скучно. Пожелтевшая бумага, на которой были нарисованы нелепые картинки, не имеющие смысла, уже разрывалась в углах. Часы показывали около десяти. Мэри давно разучилась верить времени, ей было глубоко плевать, сколько минут она потратит на хождение по лечебнице, а сколько на процедуры. Время здесь исчезало. Девушку прошибло потом и, дрожа от возбуждения, она посмотрела на пост, не заметила ли медсестра таких резких перемен в пациентке. Улыбка озарила лицо и, заметив в углу Гертруду, она направилась прямиком к ее столику. Женщина раскладывала карты, и даже не взглянула на Мэри, которая довольно расселась на стуле, скрестив руки на груди. – Бог виноват в том, что не уберег твоих детей, ты знаешь это? Я всегда говорила, что виновата была не ты, милая. Упоминание о детях расстроили Гертруду. Она посмотрела на Мэри, будто умоляя забыть об это теме раз и навсегда. – Я знаю, как отомстить ему, – уже тише сказала девушка, наклонившись к ней. – Месть самое лучшее, что у тебя осталось. Ты умрешь здесь не зря, если отомстишь за них. – Как? – вдруг ответила женщина. – Как я смогу это сделать? – О, детка, ты поймешь. Ты поймешь сегодня. Слушай свое сердце. Ведь это замечательный день, чтобы начать бороться с нашими внутренними демонами. – Мэри засмеялась, ликуя в душе от собственной идеи. Несколько больных окинули ее безразличным взглядом. Девушка, показав им язык, еще громче захохотала, чувствуя сильнейшую боль в висках. Но эта боль не давала ей дышать и смеяться, будто вымещая всю спесь из этого тела. – Отстань! Умри! Умри! – уже злобно прокричала Мэри себе. Теперь и на посту с нее не спускали взглядов, пока девушка жестом не показала, что все хорошо. Следующие часы она пробыла в одиночестве в старом кресле у окошка, будто нарочно выискивая встречи с Джеймсом. Но удача была явно не на ее стороне. Все, что она видела, это привычную ей картину: цветущий двор лечебницы и высокий забор, защищающий мир от здешнего порядка. Сердце ныло все невыносимей, но как не старалась Мэри, ничего особенного не происходило. *** Оранжевый цвет идеально сливался с лиловым и кроваво-красным, эта теплая палитра красок отображалась на водной глади шумного и неспокойного океана, он пестрил своей красотою. Зеленый, голубой, желтый. От самого песчаного берега пролегала белая полоса; по волнам она скакала, казалось, до самого конца океана и мерцала, постепенно угасая вместе с солнечными лучами. Небо темнело, а ветер, усиливаясь, становится холоднее. Джеймс стоял на краю обрыва и ощущал ужасную боль в груди. Волны становились неспокойными, шум воды пугал. Было слышно, как большие волны ударялись о скалы, и тысячи капель при ударе разбрызгивались на многие мили, вновь умирая в океане. Здесь пахло свежестью, солью и мокрым песком. На секунду все стихало, и небо, расписанное в фиолетовых и темно-синих цветах, рождало для такой красоты ее — полную, светлую и таинственную луну. Она возвышалась над океаном и снова освещало его, сказочно и великолепно оттеняя каждый изгиб воды. Мужчина смиренно наблюдал за красотою этого неизведанного для него места и ожидал своего конца. Он явно старался всей душой принять эту необратимость, но что-то останавливало его сделать шаг вперед навстречу безмятежности и вечному небытию. Ветер сковывал движения, но Джеймс не сдавался. Ведомый невидимой силой он уверенно приближался к пустоте, принимая с распростертыми объятиями дары этого мрачного сна. Но у самого края он замялся. Ледяные руки обвили его, и кто-то призрачный прижался щекой к его спине. Черное небо разрезало напополам белоснежным шрамом, наполнив на считанные секунды темноту светом. Послышался гром, словно рев свирепого чудовища, и его потянуло назад. Джеймс упал на мягкую траву, увидев перед собой Мэри. Она склонилась к нему, помогая встать. То разрушающее чувство тревоги прошло, как только девушка коснулась ладонью его щеки и едва поцеловала, от чего мужчина мгновенно проснулся, смахнув с прикроватной тумбочки все, что там было. – Какого черта? – выругался мужчина, представив Мэри. Она заполонила его голову, и это начинало напрягать Джеймса. Мужчина сел на кровать, тяжело дыша, и с трудом приходя в себя. Он настолько поразился яркому сну, что помнил все ощущения, которые преследовали его в сновидении. В спальне стало невыносимо душно. Царила мертвая тишина, нарушаемая лишь стрекотанием сверчков под закрытыми окнами и шумом дождя. Невзирая на это, Смит открыл окно и облокотился о подоконник, закуривая сигарету. Немного поразмыслив, он решился навестить семью Ли, чтобы оказаться подальше от собственных переживаний, к тому же расспросив родителей Мэри о ее поведении. Мужчина считал, что таким образом сможет облегчить себе задачу вылечить девушку от серьезного расстройства. Ему были необходимы детали воспитания Мэри, а так же правда о родителях, которую можно было узнать только увидев их воочию, и в живую расспросив об интересующих его вопросах. Джеймс все еще считал, что они являются одной из причин болезни их дочери. При другом исходе событий, он предполагал, что тогда сможет хотя бы узнать детали жизни Мэри, которые могли бы стать катализатором для перемены личности.