Undisclosed Desires

Варрик знает всё и немножко больше. Поставь ему кружку пива, и он расскажет тебе десятки историй, придуманных и нет; пригласи в дом, и он приготовит многообразие яств, не ограничившись кухней своего народа; купи вина, и он поведает, при какой погоде собирали для него виноград в Антиве. Ему известны секреты многих профессий, от художников до убийц, и столь же много тайн, подчас смертельно опасных. Варрик знает в лицо всех власть имущих в Киркволле; знает, что Нора — бывшая жена Корфа; знает настоящее имя Изабелы; знает, что Авелин — бесстрашная Авелин — боится пауков… Знает даже то, как вздыхает Хоук, когда её целуют — он слышал это великое множество раз. — Ну что, ещё по пинте? — спросил он у мабари, верно дожидавшегося свою хозяйку. — Этот клубок сегодня не развяжется. И усмехнулся, веселясь с нечаянного каламбура: — Да уж… Клубок. Варрик забыл, когда застукал их в первый раз. Незадолго до войны с кунари? Чуть позже? Всё, что он помнил — это льющий за окном дождь, да такой, что конца и края ему не было видно. Вечерело. Они всей компанией сидели за столом в «Висельнике». Нора по обыкновению путала напитки, Авелин делала выговор Изабеле — Создатель знает, что она в тот раз учудила, — Фенрис и Хоук ругались. Со стороны могло показаться, что они лишь лениво обмениваются репликами, но Варрик знал эти рубленые фразы и громкий шёпот, да и не совал нос дальше своей кружки с пивом. Вот и зря, в общем. Вмешался бы, может, и оставили бы они в покое его несчастные апартаменты. «Не судьба», — сказал бы Бартранд, но тот всегда фаталистом был. Варрик не верил в судьбу, Варрик верил в Госпожу Удачу, но она не всегда отвечала ему взаимностью. К двум часам ночи в его номере остались только спорщики, да Андерс, не притронувшийся к алкоголю. Впрочем, и он откланялся быстро, писульки свои подхватил и был таков. Варрик тогда языками с Корфом сцепился, а как вернулся, так и пожалел об этом. Попятился, скрипнув половицей, но никто и внимания не обратил — не до того было. Сам не ожидал, а смутился, не понимая — не то прервать шуткой, пока у стены зажимаются, не то уйти деликатно, а там уж пусть сами разбираются, что, где и как. Второе выбрал, вот только зря, наверное. Варрик не знал — тогда не знал — что послужило причиной бесстыдного поведения его друзей: алкоголь ли, который в равной степени туманил мозги как Фенрису, так и Хоук; время ли ночное, шальное? — Так они же расстались, нет? — спросила Изабела, когда он намекнул легонько. — Хоук сама так сказала. — А не сказала ли она, часом, что при расставании обязательно нужно язык в рот бывшему возлюбленному засовывать? — Вот это — мой способ расставаться! — пришла в восторг Изабела, но подробностей не получила: молчание Варрика покупалось золотом, а друзьям оно бесплатно обходилось. Посеял слух, встревожил воду, и хватит. Где один прецедент, там и второй. В привычку не вошло — то ли обнаглели недостаточно, то ли силы воли хватало, — но пару раз повторялось. Варрик затруднялся понять, что испытывает, наблюдая за этими странными игрищами — не то раздражение оттого, что кругами ходят и «мыневместе» твердят, как заведённые, не то жалость, потому, что дураки оба. «Дураки, — кивнула Авелин, когда и до неё слух дошёл. — Вот только пока сами не поймут, никто им это в голову не вложит». Мудрая женщина, что ни говори. Однажды так и вовсе сцена из романа какого развернулась, с битой посудой и кровавыми реками. Сам чёрт ногу сломил бы разбираться, что случилось, да и не важно это было, в общем-то. Суть была в том, что Хоук ступню поранила, да так сильно, что весь пол изгваздала — странно, что до потолка не добралась. Бинты-то нашли, вот только Варрик припозднился с ними: Фенрис ленту свою с запястья снял, помог пострадавшей, а там и на кровать повалил. Или она его. Или оба они, не сговариваясь, в очередной раз желаниям поддались, как частенько оно и бывало. — Не запачкайте простыни, — выразил просьбу Варрик, оставляя номер в распоряжении друзей, не в первый и, догадывался он, не в последний раз. До утра, помнится, в компании Эдвины просидел, лениво потягивая эль, а когда вернулся, и намёка на чужое присутствие не заметил, словно ни одной живой души в комнате сегодня не было: ни пятен крови, ни разворошенной кровати, ни подносов, днищами кружек заляпанных. И рука фенрисова, под рубашку Хоук пробирающаяся, ему, видно, показалась, равно как и звуки нетерпеливых поцелуев. Прибрались и ушли тихонько, стыдясь не то Варрика с его лояльностью, не то друг друга. По отдельности, как водится — не пара, чай, под ручку домой возвращаться. Дошло и до катарсиса. — Я устала, — рыдала Хоук, сжимая пальцами виски. — Я. Так. Устала. Варрик считал, что плакать за компанию — это форменный идиотизм, а никакая не солидарность, поэтому молча обнимал её за плечи. Правду-матку резать в глаза тоже не стоило — сейчас не стоило. Хоук — тотально, оглушительно пьяная Хоук — нуждалась не в объяснениях и убеждениях, а крепком дружеском плече и новой порции вина, чтобы, наконец, отключиться. Со временем Варрик понял всё: и голодный взгляд Фенриса, и ревность его бешеную, превратившую в собаку на сене; и Хоук, воспринимающую оную как должное, словно и не расставались они никогда; и то, почему допоздна в «Висельнике» засиживались, почему выпивали сверх меры — и сдавались, наконец, уставая бежать друг от друга. — Это уход от ответственности, — поясняла Хоук не то Варрику, не то самой себе. Плечи её ходили ходуном. — Никаких обязательств. Нейтральная территория. Просто способ снять стресс. Почему нет? Я не против. Всё хорошо. «Ну конечно, хорошо, — так и рвалось с его языка. — Вот только слёзы для тебя — дело непривычное, и ревёшь ты второй раз за последние пять лет. Уж мне-то не ври». Промолчал, лишь кувшин с вином подвинул — до конца пьяной исповеди было далеко. …Хоук покинула «Висельник» через чёрный ход — Варрик заметил её, как бы она ни хоронилась. Фенрис ушёл тем же путём двумя минутами позже; на шее его алела метка страсти, заметная даже на расстоянии. Варрик вздохнул. Позабытый хозяйкой мабари возмущённо гавкнул. — Знаю, дружище, — улыбнулся Варрик, потрепав пса по голове. — Я всё знаю. Ещё по пинте?