Красные стены в темной ночи

***

Тэхену не больно, нет. Тэхену не обидно, нет. Тэхена ломает пополам ровно посреди грудной клетки, а что-то внутри с треском осыпается. Он прикрывает глаза, проваливается в сон и просит одного — никогда больше не открывать глаз. Его сновидения темные, пропитанные мглой и серостью, и Киму кажется, что в каждом его сне — пустота и обреченность. — Нет, мне без тебя не плохо. Мне очень даже, как сказать тебе, хорошо, — снова шепчет Тэхен, закрывает рот рукой, и кусает внутреннюю сторону, чтобы как-то заглушить собственный крик — будить семью Бена посреди ночи как-то не хочется. Не хочется бессмысленных расспросов и пустого монотонного «Все будет хорошо. Ты справишься». Тэхену не хочется справляться — делать что-то самостоятельно и полагаться лишь на себя одного. Хочется теплых рук, укутывающих от этого мира. Хочется шершавых губ, что шепчут «Мы». Хочется счастья и любви. Чтобы на протяжение всей жизни и до ее конца. Он тихо всхлипывает, глаза пропускают первые слезы, а из горла вырывается хрип. Неприятный, глухой, раздирающий горло до покраснения. Добивает себя сам, ударяя туда, где болит сильнее всего, еще и еще, и падает на кровать, сгибаясь. Невыносимо. Он не выходит из комнаты, часто отказывается есть и прекрасно осознает — Бэкхен понимает его состояние. Тот тихо присаживается под дверью, а глубокой ночью, пока Тэхен еще не спит, он слышит тихий разговор. — Может быть, тебе нужно отдохнуть? — негромко, думая, что младший омега спит, спрашивает Чанель. — Я посижу еще немного. Бэкхен снова откидывается затылком к стене. А потом напевает. Незатейливо, легко и так душевно, что у Тэхена щемит в груди. Он вспоминает все — жизнь в родном доме, который он считал таковым до шестнадцати. Сказки папы на ночь глядя, когда ему было еще не больше пяти. Плюшевую собаку, подаренную отцом на восьмой день рождения. Их семейные ужины, когда удавалось обсудить все произошедшее за день. Он пытается улыбнуться, сквозь слезы, только его губы искажаются в жалком подобии улыбки — верхняя губа некрасиво приподнята, а в уголке — ниточка слюны. Он вспоминает даже день, когда все летит к чертям. Когда на отце — чужой запах, а на супружеском ложе — голый омега-секретарь, прикрывающийся лишь простынью. Слезы в глазах отца и миллионное извинение. «Кажется, мы обанкротились» — севшим голосом за столом со стаканом виски в руках. Это невыносимо, тянет в грудине, и омега прижимает к ребрам ладонь, сжимает тонкую кожу с силой и впивается ногтями в бок, лишь бы заглушить это все. Голос Бэкхена тоже надрывается, нота слетает, и песня обрывается. — Тэхен, ты можешь меня не слушать, — начинает, наконец, он. — Я не понимаю. Я даже не знаю. Я хочу помочь, я страдаю так же, как и ты. Чувствую, насколько тебе… Плохо, — добавляет он, не зная, какие подобрать слова. — Я теряюсь в догадках, и боюсь, что ты решишь что-то, кинувшись лишь своим чувствам. Я так хочу тебя увидеть, малыш. Тэхен, просто слушай мой голос. Слушай, как я говорю. Меня не хватает, у меня заканчиваются силы проводить тут третью бессонную ночь, а потом пытаться достучаться до тебя весь день. Не жалеешь самого себя — пожалей хотя бы меня, потому что я уже не выдерживаю. Без твоей улыбки, звонкого смеха и голоса. Мне так хочется слышать тебя, отвечать на вопросы, смотря не на эту глухую стену, а в твои теплые глаза. Мне так хочется коснуться тебя, прижать и говорить-говорить, чтобы отвлечь. Отвлечь от этих твоих мыслей в голове, от убийственных и таких пустых, бессмысленных. Бэкхен замолкает. — Я переживаю… Я так сильно переживаю, Тэхен За дверью тихое шарканье. Бэкхен поднимается с места, топчется на паркете, а потом и вовсе касается матового стекла ладонью, сжимает ее в кулак и отнимает, неуверенно постукивая. Тэхен не отвечает. Лучше уж закрыть себя на тысячу замков и запереть кладовку. Вдруг кто-то захочет вновь коснуться его чувств и заляпать душу своими грязными руками. Он не хочет подниматься, не хочет видеть этот мир. Ему надоедает карабкаться со дна бессмысленной бездны, в которую он летит с каждой секундой все ниже.

***

На пятые сутки слез не хватает, он поднимает опухшие глаза, приковывая взгляд к потолку. Он изучил его вдоль и поперек, просчитал по квадратам и запомнил даже червоточинку слева, рядом с плинтусом. Но каждый день начинает с правого угла, просматривая его в неизвестной ему фигуре. Бэкхен все так же под его дверью, сотни пропущенных от Чимина, один с неизвестного номера, три от Юнги — он нужен хоть кому-то. Хотя в последних двух абонентах омега не уверен. К этому времени слова Чонгука в его голове начинают звучать не так ярко и четко, и он даже пару раз забывается, задаваясь вопросом «а разве что-то произошло?». Когда все-таки разум проясняется, он лишь горько усмехается, потому что «произошло». Сейчас он может мыслить более здраво и обдуманно. Он тихо шепчет извинения и поднимается с кровати. В глазах из-за долгого лежания темнеет и он прикрывает веки, ожидания. — Это отпустит, — говорит он сам себе. — Обязательно отпустит.

***

Новый день встречает его рано — еще в шесть утра, когда солнце только восходит. Когда он отворяет дверь, Бэкхен под его дверью чертыхается, смотрит не веря, и подскакивает на месте. — Тэхен… Его голос дрожит и сипит, а сам он выглядит расстроенно-встревоженным. — Все будет хорошо, хен. Обязательно же будет. Да? У него в голосе тоска и робкая надежда. Бэкхен, смотря в заплаканные глаза, легко кивает, притягивая его к себе.