Кукловод

На границе яви и кошмара Теплятся в видениях следы Жизни до смертельного удара Жадной неумелой слепоты.

Сумасшествие. Инквизитор оказался прав, Мастер действительно сходил с ума. Горе, смешавшееся с осознанием потери, каждый день планомерно подтачивало его изнутри. Каждый день он снова и снова захлёбывался слезами и болью, что рвала его на части. Его Граф больше не снился ему. Не приходил на рассвете, сколько бы Мастер ни умолял бесплотный призрак вновь явиться. Театр действительно больше не возникал рядом, дыша разрухой и заброшенностью. Да и сны снова напоминали однообразный и унылый кошмар, где Мастер раз за разом видел себя и мёртвого Графа. А наяву он прижимал к себе хрупкие раздробленные осколки, но ничто не могло обернуть время вспять. *** Ближе к рассвету измученный горем Мастер всё же смог забыться зыбким сном. Пропитанная вонью темницы грязная солома была жёсткой и неудобной, но он кое-как смог уместиться так, чтоб она не колола ему тело. Если сжаться в комок, спалось гораздо удобнее. И внезапно под закрытые веки просочился знакомый красноватый свет, а ноздри наполнил запах пыли и сырости. Он с трудом поднялся на шатающихся от слабости ногах и замер, поражённый увиденным. «Старый театр, господи, этого не может быть!» Он огляделся, узнавая хорошо изученные очертания, осмотрел пустующий заброшенный зал, а после кинулся на сцену, где должен был появиться позеленевший от времени орган. Однако органа не было. И закулисье было пусто. И ничего, что бы напоминало о том, что здесь он встретил Графа. Он кинулся по узкому коридору, ведущему от сцены вглубь, бежал, спотыкаясь о брошенные здесь кем-то куски деревянных деталей от декораций, запинался за сбитый и грязный от рассыпавшейся по нему извёстки ковёр и наконец уткнулся в дверь с облупившейся краской на ней. Отчаяние захлестнуло его столь неожиданно, что он не сдержался. — Граф! — Боль рванула наружу истошным криком. Дверь, в которую он упирался, внезапно распахнулась, являя миру крайне удивлённого Графа в одной только чёрной рубашке, закрывавшей его голые ноги до середины бедра. — Отец, что случилось? Через пятнадцать минут наш выход, а ты так орёшь, будто в стенах родного театра заблудился. — И с этими словами Граф скрылся в гримёрной, на ходу натягивая атласные брюки. Мастер последовал за ним, протискиваясь в приоткрытую дверь через узкую щель. Гримёрная. Помещение наполовину было завалено разными костюмами, в углу примостилась скрипка на подставке, а всё остальное пространство небольшой комнатушки занимал туалетный столик с огромным зеркалом, возле которого в данный момент наполовину одетый Граф подводил глаза. — Ну что ты стоишь?! Одежда на вешалке, одевайся. Зрители же ждут! Мастер ошарашенно огляделся, а потом снова повернулся к Графу, зашнуровывавшему высокий сапог. — Но тебя же больше нет… — удивлённо и растерянно проговорил Бернд. — Ты мёртв. Тебя убил Генрих. А театр разрушен.  — Какой ещё Генрих? — удивились в ответ. — Как это театр разрушен? Ты о чём, отец? — Ты приходишь ко мне во снах. — Сейчас как никогда Мастер чувствовал свою беспомощность. Как же объяснить, что он чувствует? — Папочка, ты в порядке? — Граф встал и подошел к нему, он был обеспокоен. — Мне кажется, ты заболел и сходишь с ума. И прежде, чем Мастер успел возразить, его заключили в теплые объятия: — Больше никаких ночных прогулок по Аахену. Граф пах старым театром. Пылью и паутиной по углам, тяжёлым бархатом сидений, известкой побелки. Мастер уткнулся в его грудь, обтянутую скользким тёплым шёлком рубашки, обнял в ответ и заплакал, комкая в руках ткань. — Только не бросай меня, я действительно сойду с ума… — Я рядом, отец, в твоем сердце. Я всегда с тобой, даже если ты меня не видишь, — макушки коснулись едва тёплые губы.