Голодные Игры: больше, чем жизнь...

Когда я пришла в себя в следующий раз, я уже лежала в больничной палате. Она была совсем не похожа на ту, которая находилась в катакомбах 13. Здесь наоборот было много пространства, света и пастельных тонов. Я не могла двигать головой. Что-то сдерживало мою шею, в связи с чем, двигать ей было невозможно. Горло ужасно саднило и хрипело. Скорее всего, пока Пит душил меня, я еще что-то умудрилась крикнуть. Во всяком случае, говорить я не могла. Голова была похожа на тяжелую кастрюлю с водой. Какой-то шум, головокружение и тошнота никак не отпускали меня. Я чувствовала себя такой слабой и беззащитной, и это злило еще сильнее. От моей вены протянута длинная трубка. Через нее что-то капает. Приборы, подключенные ко мне противными присосками, надоедливо пищат на всю палату. Я заметила, что лежу не одна. На соседней койке, словно мертвая, лежит девушка. Ее лицо бледное, как мел, голова перебинтована, а нога привязана к специальному устройству. Ее аппараты еле пищат. Похоже, ей намного хуже, чем мне. И тут, дверь в палату распахивается. Я вижу перед собой взрослого мужчину, достаточно высокого, с крепким телосложением. Его каштановые волосы небрежно взлохмачены на голове, что свидетельствует о бессонных ночах. В его руках целая куча бумаг, в которых он долго и серьезно копошится. Затем, поправив свой белый помятый халат, он направляется в мою сторону. Не нужно быть великим психологом, чтобы понять: этот врач точно знает, кто я такая. Его хмурое лицо украсила скромная улыбка, когда он посмотрел на меня: — Ну, привет, Китнисс. Если честно, я рассчитывал как-то немного по-другому познакомиться с тобой, — ну да. Видеть Сойку-Пересмешницу со сломанной шеей и в крови — не самое лучшее знакомство. Я еле выдавливаю улыбку. Даже это незначительное действие отдало мне болью. Глотать стало еще тяжелее: — Пожалуй, мне следует представиться. Доктор Джереми Паскаль. Твоя мама должна была рассказать хоть чуть-чуть обо мне, — я открывала и закрывала рот, как рыба. Неужели мама влюбилась именно в этого врача? Теперь я начала рассматривать его с другой стороны. Достаточно миловидный, статный и накаченный доктор с карими глазами. Я уверена, у такого мужчины толпы девушек, борющихся за его сердце. Тогда почему именно моя непримечательная, без пышных форм, с расстроенной психикой мама, стала его выбором? В чем смысл? Если бы я могла говорить, то этот вопрос тут же вылетел бы у меня изо рта. На счастье этого Паскаля, сейчас мои голосовые связки никуда не годятся: — Ладно. Давай посмотрим, что тут у тебя, — Джереми приподнимается и касается своими ледяными пальцами моей шеи. Он аккуратно расстегивает этот «шарф» и снимает его. Я чувствую относительное облегчение. Доктор осторожно трогает поврежденные участки, при этом рассматривая каждый миллиметр: — Сейчас я буду давить на некоторые места, а ты кивай, когда будет больно, договорились? — я кивнула. Паскаль сел поудобнее и принялся нажимать. Сначала я вообще ничего не почувствовала. Только его холодные прикосновения. После каждого касания, Джереми поднимал свой взгляд и ждал от меня кивка. Если его не следовало, он продолжал. И вот, когда он дошел почти до самого подбородка и надавил, все тело парализовала адская боль, а из глаз брызнули слезы. Мне даже кивать не пришлось. Доктор тут же убрал руки и снова надел на меня этот воротник. Быстро что-то записав у себя в бумагах, он посмотрел на меня и грустно улыбнулся: — Что я могу сказать. Перелома шеи у тебя нет, Китнисс. Но маленькие шейные позвонки и хрящики были надломаны. Похоже тот незнакомец хорошо знал, куда нужно давить, чтобы… Так, не будем об этом. В общем, сейчас в наших дальнейших планах долгий и продолжительный курс лечения. Для начала, тебе придется походить с воротником Шанца какое-то время. Как я предполагаю, глотать и говорить тебе очень трудно, значит кормить придется внутривенно. Ну, и полежать здесь тебе придется около недели — точно. Ну, не будем пока загадывать. Отдыхай, — Джереми Паскаль подмигнул и покинул палату. Я почти не слышала, что говорил врач. Я отключилась от его монотонного бубнения сразу же после слов о Пите. Даже лечащий доктор не знает правды. Пит знал, куда нужно надавить, чтобы моя смерть была долгой и мучительной. Именно это не договорил Паскаль. И если не Тейт, меня бы уже положили в гроб с ужасными лиловыми синяками от пальцев Мелларка. При вспоминании о том, что именно Пит пытался меня удушить, сердце сжималось, а шея еще больше саднила. Мне становилось еще труднее дышать. Еще чуть-чуть и приступ истерики и паники накрыл меня с головой. Я непроизвольно начала задыхаться и сдергивать с себя этот воротник. Мне хотелось орать и бежать прочь из своего тела, подальше от этой адской боли внутри. Пожар распространялся с огромной скоростью, и аппараты просто заполонили всю палату. Тут же влетели медсестры, собранные и ничуть не испугавшиеся. Паника, страх и безысходность. Я не могла остановиться, продолжая биться в конвульсиях: — Китнисс! Китнисс, смотри на меня! Вдох-выдох! Возьми меня за руку! Сожми изо всех сил! Успокойся! Смотри на меня! — я старалась слушать этот спокойный голос. Схватившись за руку женщины в белом халате, я пыталась передать ей всю свою панику. Медсестра продолжала спокойно разговаривать, в то время, как другая что-то вколола мне в шею. Я вздрогнула, когда игла просочилась под кожу, а потом чувство облегчения заполняло мои вены. Мое тело становилось ватным и послушным. Я была еще в сознании, когда услышала из уст той самой медсестры, чью руку я сжимала: — Вот так, девочка моя. Отдыхай, Китнисс. Я люблю тебя, дочка, — и голос мамы был последним, что я слышала в тот момент…

***

Дальше я была в каком-то странном состоянии. Я то просыпалась, когда Паскаль и мама рассматривали меня и кормили, то опять засыпала, когда снотворное снова оказывалось у меня в организме. Я вроде и спала, но каждый раз, когда открывала глаза, казалось, что меня мучила бессонница уже пятые сутки. Я потерялась во времени: не знаю, сколько уже лежу в этой палате, сколько времени, какой день, месяц… Я просто лежала на этой кушетке и смотрела в потолок, стараясь не думать о Пите. Хотя, иногда, даже в коматозном состоянии такие мысли приходили. Где он сейчас? Помнит ли, что он сделал? Чувствует ли свою вину или развлекается где-нибудь с очередными? Куда делась Татум после моего спасения? Заходила ли она ко мне, пока я была в отключке? Но каждая такая мысль пробуждала во мне панические атаки, так что через какое-то время, я решила, что думать о Мелларке не стоит. И так проходил день за днем. Я спала благодаря снотворным, Паскаль продолжал наблюдать за моей шеей, а мама за психическим состоянием. И вроде ничего не предвещало очередной беды, пока в мою палату не зашел психиатр. Это была девушка с темно-русыми волосами, в возрасте. По ее морщинам на лице, я могла уже предположить, что я не первая сложная клиентка. Психиатр села на стул рядом с моей койкой, распахнула папку с моим делом и сначала долго изучала. В этот день Джереми сообщил, что мое состояние стабилизировалось, и теперь я могу пробовать засыпать самостоятельно. Также, теперь ко мне открыто посещение друзей, близких и знакомых. Но вся проблема заключалась в том, что из знакомых и близких у меня осталась только мама, а она могла заходить ко мне и до этого. И вот, теперь ко мне на огонек заглянул мозгоправ со своими глупыми вопросами. Сеансы с миссис Петро я просто ненавидела. Она приходила ко мне в палату каждый день, вручала ручку и листочек и просила написать все, что я помню с того дня, что чувствую, когда вспоминаю это. Какие-либо очертания человека, что душил меня. Безусловно, я врала. Конечно, я не рассказывала о Пите; никому не говорила о том, что уже не первый раз он набрасывается на мою шею. Это бы ничего не дало. Если Мелларк был в этот момент не в себе, то вряд ли он сейчас вообще это помнит. И каждый раз, психиатр уходила из моей палаты с недовольным лицом без новой информации. И только через полторы недели моего простого безделья здесь, доктор Паскаль разрешил снять эту тяжесть, называемую воротником, с моей шеи. Голос потихоньку стал возвращаться, но долго говорить мне запрещали. Теперь мне рекомендовали ходить в столовую на первом этаже, да и просто разминать конечности, чтобы не появилось пролежней. Первое, что пришло мне в голову, как только медсестры покинули палату — это подойти к зеркалу. В самом дальнем углу палаты стояло большое зеркало в пол, и в нем отражалась изувеченная девушка. Мои волосы не расчесаны, грязны и спутаны. Под глазами огромные синяки от недосыпа, а вся шея похожа на огромную темно-синюю дыру. По всей ее окружности огромные две отметины от пальцев Мелларка. Когда я подошла ближе, я заметила четкие очертания его рук. Слезы непроизвольно, но тихо полились из глаз. Это уже не истерика, не паника, а простая боль, к которой я уже привыкла. Чтобы не ходить по больнице с такой шеей, я попросила маму достать мне ночную сорочку с высоким горлом, чтобы спрятать этот ужас. Прошло еще около 4-х дней. Паскаль обещал посмотреть на мое состояние здоровья, и если все придет в абсолютную норму, то он выпишет меня из больницы. В моей голове встал еще один сложный вопрос: а куда я пойду? В свою старую квартиру возвращаться нет никакого желания, а жить с Питом под одной крышей — самоубийство. Притеснять маму и Паскаля я тоже не хочу. Они и так слишком много для меня сделали. Остается один вариант — искать новое местожительство, чем я и занималась в данный момент. Джереми одолжил мне свой рабочий компьютер, и я принялась за поиски. Но от такого важного дела меня отвлек стук в дверь палаты: — Китнисс? — я чуть не умерла на месте, когда услышала этот голос. Татум осторожно зашла в палату и скромно встала у двери, изучая меня взглядом. Сейчас я была одета в обычную сорочку и вся моя шея на показ. Девушка округлила глаза, когда увидела эти отметины. Сейчас они хотя бы немного посветлели: — Тейт? Не ожидала тебя еще увидеть, — прохрипела я, так как голос еще не до конца восстановился. Блондинка маленькими шажочками подошла к моей койке и села на стул. Ее лицо осунулось, огромные мешки под глазами, и казалось, что она рыдала все эти две недели. Ее живот округлился. То есть, Татум не врала насчет беременности. Не знаю почему, но этот факт огорчил меня: — Прости, что не приходила раньше. Как ты себя чувствуешь? — в ее серых глазах не было и капельки настроения. Они потухли. Что случилось? — Как видишь, иду на поправку. Доктор Паскаль сказал, что дня через 2-3 выпишет, поэтому я в срочном порядке ищу квартиру. А ты как? — моя закадычная конкурентка слегка улыбнулась, и уже с более-менее приподнятым настроением произносит: — Ты можешь пожить у меня. Я все равно сейчас одна. Да и знаешь, когда ты беременна, очень непросто жить одной, — от ее предложения похолодело в груди. Какова вероятность того, что к ней в гости не заглянет Пит? — Эмм… Спасибо за предложение, Тейт, но я не могу. Я… Я еще не готова вновь увидеть его, — девушка прекрасно поняла о ком идет речь, и тут же ответила, словно открещиваясь от Мелларка: — Китнисс, ты чего! Я не поддерживаю связь с Мелларком с того самого дня. Знаю лишь одно, что от того удара подносом он не умер. На этом все. Где он сейчас, чем занимается — мне неизвестно. Он словно исчез. И… Это даже к лучшему. Наверное, — я была очень удивлена и польщена такими словами от Тейт. Но все это слишком странно. С чего вдруг эта девушка так любезна со мной? С чего вдруг она решила забыть Пита? В чем подвох? Но я хотела верить ей. Смотря в эти грустные глаза, мне казалось, что за эти две недели, жизнь тоже ее знатно потрепала. И мне не хотелось отказывать ей и причинять еще большую боль, поэтому, спустя какое-то время, я ответила: — Спасибо тебе, Тейт. Правда. Ты единственная, кто протянул мне руку помощи в такой момент. Я это оценила, — но почему-то в этот момент блондинка явно погрустнела, хотя явно пыталась натянуть улыбку…