Опыт(ы)

– Мпвфвмпв….. – Что-что? – Мистер Джей… Пирожочек. У него ведь рот заклеен! Он не может тебе ответить, – хихикает Харли. Точно. У тупицы Бенджи заклеен рот. Джокер совсем сдает уже с этим регулярным попиванием виски. – Точно. Детка, Харли, ну-ка сними с мистера Бенджамина скотч. Вот так. Моя умница. Бенджамин – крупный мафиози. Которому зачем-то понадобился позолоченный раритетный автомат Джокера, так нелепо и дерзко выхваченный у него прямо из-под носа. Ох, проклинай ты тот день, когда тебе взбрела в голову эта глупая затея, Бенджи. Харли довольно поправляет хвостики. Ее назвали умницей. У Бенджамина уже нет двух кистей рук – Мистер Джей их просто отрубил топором. Ну нельзя, нельзя брать его игрушки, ведь все это уже знают. Почему вдруг гражданин Бенджамин решил, что он особенный, и что ему обязательно повезет? Они с Харли нагрянули на горе-гангстера в его же обители, когда он по предварительным данным «разведки» был один, без семьи (Джокеру на это плевать, но Харли, как всегда совершенно не в тему сентиментальная, очень, очень просила, чтобы он был дома один). Бенджамин уже и так сознался, где спрятан автомат, но это не спасло его от неприятной потери рук – воры должны быть наказаны по заслугам. – Итак, я спросил тебя, хочешь ли ты жить? – повторяет Джокер вопрос, заданный минуту назад. – Хочу, хочу, прошу, не убивайте меня, у меня семья, двое мальчишек! – Бенджи хрипит и задыхается: он горько плачет – он очень не хочет умирать, хоть и жить придется без рук. – Харли, малышка, мы оставим мистера Эдвардса в живых? – Даже не знаю, папочка… – Харли дует пухлые губки, – он очень плохо себя вел! – Харли нависает над бедолагой, приставляя кольт к его лбу. Джокер не может ею налюбоваться – сегодня на ней черные кожаные шорты и коротенькая белая маечка. Убийственно сексуальна. В прямом смысле слова. – Ваш приговор, Мистер Джей? Бенджамин молит, просит – он обращается в основном к Харли – она ведь женщина, а у него дети – она поймет, обязательно поймет и помилует его. – Мой приговор… Убить ублюдка! Убить сию минуту! Расстрелять из украденного автомата! Харли заливисто смеется – проси сколько угодно, сладенький – она давно похоронила сострадание и человечность, наверное, навечно утопила их еще там, в вонючих химических отходах. – Подай папочке автомат, тыковка. Харли вприпрыжку вручает позолоченную, совершенно не детскую игрушку Джокеру – и Джокер с коронным смехом расстреливает Бенджамина, обреченного еще с момента входа клоунов в его дом. Удовлетворённый результатом, Джокер тяжело дышит и довольно осматривается, замечая стоящую рядом Харли – скромно, словно нецелованная восьмиклассница на дискотеке, когда начинается медленный танец. – Моя умница. Его похвала, такое редкое явление, сладким медом поливает ее всклокоченное адреналином и экстримом сознание. Джокер приближается к ней, подходит вплотную и, не останавливаясь, подталкивает ее к стене. Харли смотрит на него и улыбается как-то почти невинно, но в этой невинности абсолютно грязно. Когда спина Харли касается стены, лицо Джокера ныряет в ее шею и делает там несколько глубоких, громких вдохов. А ее дыхание уже сбилось – ну как же мало, ничтожно мало ей нужно. Джокер опускает руку и без лишних сантиментов, целенаправленно, властно кладет ей между ног свою ладонь и сжимает ее через кожаные шорты. Харли моментально стонет и подается бедрами вперед – да, да, именно там, прижми сильнее. Ее нервные окончания возбуждены до предела. Харли давно открыла для себя, что адреналин, кровь, хаос, выстрелы и смерти возбуждают ее так же сильно, как и самого Джокера – если не сильнее. Она больна – тяжело больна, неизлечимо больна. И человечество еще не придумало, и никогда не придумает лекарства от ее тяжкой хвори. Когда дрожащая от напряжения и возбуждения рука Джокера судорожно проникает наконец-то под пояс ее кожаных шорт, раздаётся оглушительный, леденящий кровь женский крик, моментально обращающий на себя внимание Джокера и Харли. В двери стоит оцепеневшая от ужаса женщина, а к ней жмутся два насмерть перепуганных мальчика лет трех и шести. – Похоже, у нас гости, – гостеприимно улыбается Джокер, – ну же, проходите, не стесняйтесь! Женщина застыла в шоке – она видит своего мужа – очевидно мертвого, расстрелянного – привязанного к стулу, с отрубленными руками, спокойно лежащими рядом в лужицах крови. Дети первыми реагируют и бегут к изувеченному трупу их отца. Папочка! Папочка! Вот ч-ч-черт. Харли не знает, что делать, и что сейчас будет – их не должно было быть до пятницы, она ведь узнавала – она специально проверила. Смерти двух малышей им (ей) ни к чему. – О господи… о господи! О господи! – вопит женщина. Она хватает детей и прижимает их к себе, в ужасе смотря попеременно то на своего мертвого мужа, то на его отрубленные руки, то на металлический оскал его убийцы, то на странную девушку с цветными хвостиками. Джокер быстро приближается к ней, резко хватает ее за волосы и приказывает заткнуться, дети громко визжат – один, потому что страшно, а второй за компанию. Женщина начинает умолять не убивать их, пощадить их. Но мольбы ее тщетны, и она моментально получает пулю в лоб от руки Джокера. Харли вздрагивает, хотя такого исхода она и ожидала. Благо, Мистер Джей хотя бы решил быстро от нее отделаться, не отсекая ее конечностей, да еще и при этих дошкольниках. Но когда Джокер наводит дуло на одного из орущих мальчишек, на старшего, Харли не удается себя сдержать – она подлетает к Джокеру и аккуратно берет его за руку. – П-пирожочек! Может не нужно этих малявок валить? Они ведь перепуганы до смерти и никому ничего не скажут, да, ребятки? Харли подрагивает – она не хочет детских смертей даже после всего того, что они совершили с Джокером. Он вроде бы отводит револьвер ото лба дрожащего детеныша – но раздается выстрел, и мальчик падает на пол. Харли подносит ладони ко рту. Ее потряхивает, словно она голая стоит на лютом морозе. Это впервые она видела, как убивают ребенка. Как убивает ребенка ее Мистер Джей. – Мистер Джей… зачем? Зачем ты это сделал? – Он слишком громко орал, тыковка. К тому же, у плохих папаш не вырастают хорошие дети – лучше разобраться с ними сейчас, пока они не опасны. – Джокер целится во второго, заметно поутихшего. – Мистер Джей, – шепчет Харли, – Джей, мать твою! Не делай этого! Все могут решить секунды, и Харли идет на отчаянный шаг – она пытается выхватить у Джокера пистолет. Такого поворота он не ожидает. Это очень злит его, когда ему указывают, что делать, а чего не делать, тем более, когда указывает Харли. Последнее, что видит Харли – это рукоятка пистолета над ее головой. * * * Харли в отключке недолго – минут через пять-десять она приходит в себя, в их машине. – Очнулась, крошка моя? – Ч-что… что ты сделал с мальчишкой? – Да успокойся, я его отпустил. Он ведь только говорить научился – никому ничего не сольет, – Джокер улыбается. Харли знает, что он лжет, она уже научилась различать, когда он может лгать – он тогда становится таким очень веселым, очень таким игривым и возбужденным. – Нам так грубо помешали. Джокер тормозит у обочины. Ему нравится брать ее в машине, нравится, когда она по-королевски смотрит на него сверху вниз, нравится брать ее полуодетой (полураздетой), нравится, что их могут увидеть прохожие и обалдеть, потупив никчемные, завистливые взгляды. – Иди к папочке. Джокер подтягивает Харли к себе, поднимет ее майку, под которой нет белья, сжимает грудь. А Харли не может выбросить из головы того пацана – его совсем невинные детские глаза, так непонимающе заглядывающие в круглое дуло. – Н-нет… Мистер Джей, не надо. Я не хочу сейчас… Джокер не внимает ее словам и продолжает настойчивые ласки, разгоряченный сегодняшним безудержным весельем. У них начинается своеобразная легкая борьба, с выкручиванием рук и попытками содрать одежду, с «не хочу», с «не надо» – они иногда такое практикуют, их это заводит. В другой бы раз она быстро бы сдалась. Но сейчас Харли действительно не хочет, у нее еще дрожат руки и ноги, а в ее ушах все еще стоит этот противный детский плач. Харли отбивается – и получает ответный удар, и еще один, для симметрии. – Ты что, из-за малявки расстроилась, идиотка?! Пойми же, они все когда-то вырастают! – рычит Джокер. – Ты не должен был этого делать, Мистер Джей, не должен был, мать твою! О господи… Не трогай меня сейчас, Джей, прошу! Не трогай! Джокеру это начинает надоедать – вечно она со своими соплями розовыми. Его раздражает, что из-за каких-то сопляков такой эпический вечер испорчен нюнями этой дурехи. Джокер уже не пытается взять от нее запланированное – теперь он просто хочет ударить ее посильнее, но даже не получает от этого удовольствия. Харли в выгодном положении: она вжалась в дверь и отбивается, царапается, брыкается – сражается не на жизнь, а на смерть, получает удары, но стойко отбивается. Джокер не понимает, почему вдруг и откуда в ней взялись эта отважная дерзость и отчаянная храбрость. Когда Харли в сердцах кричит, что ненавидит (конечно же не его – как она может его ненавидеть?), Джокер вдавливает педаль газа в пол, в считанные секунды разгоняется, перегибается через Харли, открывает дверцу – и выталкивает ее из машины. * * * Мерзко-яркий белый свет больно режет едва открывшиеся глаза Харли, словно кто-то засыпал ей в глаза дробленое стекло. Ей тяжело дышать – ей мешает что-то застрявшее у нее в носу, она начинает задыхаться, пытается поднять руки, чтобы извлечь это, что бы там ни было – но не может – ее руки уложены по швам и привязаны ремнями. Она хрипло стонет, мычит, кричит, извивается, дергается – пытается вырвать руки из оков – она сейчас задохнется и умрет, ей нужен воздух. – Тише, тише, девочка, сейчас поранишь себя, еще больше. Успокойся. Кто-то держит ее за виски и прижимает голову, чтобы она не дергалась. Харли немного успокаивается – это голос успокаивает ее, он звучит как-то обнадеживающе и спокойно. – Все, истерика закончилась, мисс Квиннзель? Харли ежится от звучания этой фамилии в своих ушах – ее давно так не называли. Она всматривается в обстановку – это больничная палата. В носу ее, похоже, какие-то трубки. Ноги тоже привязаны, как и руки. Она не ощущает никакой боли, но предполагает, что ее накачали обезболивающим, успокоительным и еще бог весть чем. Но она в больнице. Джокер вытолкнул ее из машины на полной скорости. Харли слишком слаба и растеряна, чтобы сейчас думать о той зияющей пустоте, черной дыре, что ощущается в области ее груди. По периметру небольшой, светлой комнаты застывшими каменными фигурами караулят четверо до зубов вооруженных ребят в форме, словно на каком-то параде в День Независимости. Харли уже спокойно дышит, хоть и понимает, что ее взяли, и из этой палаты она отправится прямиком в известном направлении. Перед ней стоит статный мужчина в белом халате и заглядывает в какую-то папку с бумагами, листая ее страницы. – Ай-яй-яй, мисс Квиннзель… Как же так? – он делает многозначительную паузу. – Что тут у нас… Ограбления, убийства, соучастие в убийствах, снова убийства… Срок… Сбежала из Белль Рев…. Скрылась в неизвестном направлении… Ограбление… Бог ты мой. Как же так? Как Вы дошли до этого, мисс Квиннзель? Харли абсолютно не хочется отвечать на жалкие провокации этого врачишки – сколько их таких было, господи. Пытавшихся пожурить ее, внять ее рассудку, обратиться к ее совести. Ей только хочется вырвать его противный язык за то, что тот снова и снова специально коверкает ее имя. – А ты все веселье пропустил, да, сладкий? Но ты не расстраивайся – малышка Квинн может все повторить для тебя, – Харли слабо улыбается и пытается съязвить в своем классическом стиле, но она не узнает свой голос – он звучит едва слышимым, хриплым писком, как у котенка, который замерз и хочет в дом. – Боюсь, мисс Квиннзель, вы не скоро сможете повторить свои подвиги. У вас сломана ключица, два ребра, сотрясение мозга, а также множество ушибов и ссадин по всему телу, хотя к ним Вы, наверное, уже привыкли… Гад многозначительно хмыкает. Это становится скучно и пресно. Харли просто хочет, чтобы этот слизняк поскорее прочитал свои сраные морали и оставил ее наедине с собой. Ну, и ребятками с автоматами. Харли отворачивается в противоположном направлении, только бы не видеть его осуждающей рожи. Но лекарь-проповедник не унимается. – Знаете, Вы должны благодарить судьбу, что вообще остались живы. Хотя в вашем случае это спорный вопрос, конечно… Следствие показало, что Вы выпали из машины мистера… кхм… Джокера на полной скорости. Предположительно, Вас оттуда вытолкнули, поскольку выпасть из такого автомобиля практически невозможно… Это ведь он Вас вытолкнул, да? Харли чувствует, как к ее горлу подходит непрошеный ком, и злится, безумно злится на себя за эту слабость – она не может плакать при этом лопухе, она не подарит ему такого удовольствия. Харли берет себя в руки. – Мне захотелось полетать. – Харлин, я вот что Вам скажу. У Вас уже очень внушительное досье, но вам пришьют еще одно страшное преступление – вчера вы с мистером Джокером зверски убили семью, в том числе двоих ни в чем не повинных детей. Значит, второй мальчишка тоже… – Вы можете сознаться, и с Вас, возможно, снимут несколько лет, хотя не знаю, поможет ли это Вам в чем-то… – в его голосе появляется гаденькая нотка сочувствия и жалости, которую она просто ненавидит. – Я прочитал Ваше дело, мисс… Харли Квинн. И имею представление, кто Вы, и как стали такой. Но… если Вы сдадите Джокера и его банду – Вы принесете непомерную пользу обществу. И в первую очередь себе. Харли даже смешно – ей хочется засмеяться ему в лицо. Ведь он думает, что все понимает, что все так прекрасно понимает, что она сейчас полежит здесь, подумает, раскается. Ведь ему все известно, он же прочитал ее дело и теперь все-все-все понимает, и имеет представление кто она, и как стала такой. Жаль только вот, что в ее деле не указано, что она неизлечимо больна – они забыли это вписать. И господин доктор, к сожалению, не сможет ее вылечить. Но Харли не смеется, она молчит, и только безучастно продолжает смотреть в белую стену. Доктор просто стоит какое-то время, будто чего-то ждет. Вскоре он понимает, что реакции не будет. – Я оставлю Вас. Если я буду Вам нужен, сообщите медсестре. Она будет периодически наведываться к Вам и менять повязки. Подумайте. Подумайте, по чьей вине Вы здесь, и стоит ли оно того. Выздоравливайте, мисс Квинн... зель. Наконец-то он уходит, и Харли дает волю слезам. На этих бездушных роботов ей плевать. Начинает сильно болеть ключица, но эта боль – ничто по сравнению с тупой, неуемной болью за грудиной. Где же она дала маху? Как, как же она так его подвела? И подвела ли…? Что теперь будет? И что ей теперь делать? Слезы отчаяния, безысходности, пустоты катятся по ее вискам. Он убил тех двоих парнишек, совершенно нелепые, ненужные потери – Харли не хочет об этом думать. Но она всегда ведь знала, что Мистеру Джею плевать – больницы, школы, детские садики – он мог заложить бомбу где угодно, не зависимо от наличия там детей, женщин, стариков, больных. Харли давно похоронила в себе сострадание, жалость и человечность. Или думала, что похоронила… Он не первый раз подставляет и бросает ее. Харли еще помнит – неправильно сросшееся запястье ей об этом постоянно напоминает – как он в первый месяц их отношений просто выбросил ее из окна, потому что она испортила ему план с поимкой Бэтси… Но Джокер снова это сделал – просто вытолкнул ее из той чертовой машины. На бешеной скорости, не подумав, выживет она или умрет, покалечится или разобьёт голову. Собственноручно бросил ее на смерть или съедение копам. Отчаяние, безысходность и пустота сменяются другим, неведомым ей чувством. Харли чувствует негодование, досаду, злость, гнев – и ненависть. Она почти – почти – его ненавидит. Ненавидит его за свою неизлечимую болезнь, за свою слабость, за свою жертвенность, покорность и преданность. Но еще больше сейчас она ненавидит себя – за то, что испытывает почти ненависть к нему. За то, что не способна его возненавидеть, сдать, убить, бросить. Тогда, на задании Отряда, Дэдшот на ее вопрос, любил ли он когда-то, ответил, что нет, что не любил, и что не умеет. И Харли чувствует такую отчаянную, такую глубочайшую зависть – она тоже так хочет, как он, как Флойд – тоже хочет не уметь. Но она умеет. Говорят, в этом дар человека. Но в этом ее проклятие. Харли терзает себя с отточенным мазохизмом и методичным профессионализмом, пока в душе не остается абсолютная пустота, а в организме иссякает полугодовой запас слез. А если это все? Если она больше не нужна ему? Она ведь подвела его, с теми детьми. Она виновата. Ну а что ей было делать? Но они ведь команда, они заодно. А он вышвырнул ее из машины. И теперь не придет за ней. И она будет коротать свои дни в тюрьме, если ее не усадят не электрический стул… Да пусть уже лучше усадят. Харли внезапно слышит оглушающий, сотрясающий стены взрыв. За ним крики, автоматные очереди, еще один взрыв. Охранники моментально приводят оружие в боевую готовность и выбегают из палаты в коридор – взрываются дымовые шашки, гранаты, снова пулеметные очереди, весь этаж погружается в дым и хаос. – Пирожок… это он! – шепчет заплаканная, побитая Харли. Ее сердце бешено колотится и сжимается от трепетного ожидания и щемящего восторга. Господи… Как она могла подумать, что он ее бросит здесь?! Что она сможет без него, а он – без нее?! Глупенькая маленькая Харли. Она снова плачет, от избытка эмоций, от отчаяния, от еще каких-то непонятных чувств. Сквозь дым и вспышки она видит Джокера – он прорезается сквозь пелену дыма, словно видение, ее тяжело больное, но такое родное видение. – Пора домой, малышка. Дома будешь выздоравливать. Счастье, счастье, головокружительное, с трудом осознаваемое. Харли забывает про сломанную ключицу, два ребра уже совсем не болят, да черт с ним, с сотрясением мозга. Все срастется, заживет, сойдет, вылечится. А неизлечимые болезни ведь на то и неизлечимые, что не лечатся.