Опыт(ы)

У Джокера в последнее время часто дергается левый глаз: он любит четкость, неразмытость, оформленность. Но проблема в Харли. Харли нечеткая, размытая. Харли — цветной кусок пластилина, что хочешь, то и лепи. От этого у Джокера в коленях слабость, но не от любовного трепета. От этого чешутся руки, но не от желания гладить ее тело. У него просто часто дергается левый глаз, что-то большое копится где-то в теле. Словно вот-вот финиш, конец. Бывают моменты, когда от ее пластилиновости у него дергаются оба глаза, а не только левый. Дергаются одновременно, эффект стерео. Когда Харли на коленях расшнуровывает его ботинки, глупо улыбаясь, и натягивает на него комнатные тапки, когда Харли подтирает салфеткой кровь из разбитого носа и оптимистично шмыгает «ничего, Пирожок, сейчас пройдет», когда зажмуривается и закрывается от кулака, чуть сгибая колени и отклоняясь, вместо того, чтобы увернуться или сбежать, а после, если не получает удар, облегченно выдыхает и посылает ему воздушный «чмок-чмок». Джокер все смотрит и смотрит и задает себе один и тот же вопрос: неужели ей самой от себя не тошно — образованная, умная женщина ведь? Но Харли замазывает синюю шишку на лбу тональным кремом, хихикает и говорит, что «сама виновата, шутку не поняла», а потом приползает и просит дать ей в рот его «большой леденец». Харли опускает голову и идет прочь в темноту, услышав «пошла нахрен, детка». Харли спит голая, сидя, в самом углу комнаты, в его сперме и стучит зубами, но утром довольно потягивается и плетется варить кофе. У Джокера тогда дергаются оба глаза — так неинтересно, скучно. Может, эта кукла сломалась, и ее пора кому-то подарить? Харли в такие моменты похожа на что-то бесхребетное, совсем не напоминающее умницу Харлин. Скорее гусеницу или червяка. Ее хребет, наверное, разъело в той бурлящей жиже — или это он его переломал, стер в порошок. Ведь как можно любить мерзостную гусеницу? Или червяка? Извивающиеся слизняки, которых не любит никто — только любопытные дети любят потыкать их иголками. Где твой хребет, Харлин? Кусок пластилина, который, как не сожми, примет форму твоей руки. Расплывающееся по полу тесто, в которое хочется вступить грязным ботинком и потоптаться. Даже ее улыбка пластилиновая. Харли ее растягивает, когда нужно заткнуть рот и когда самое время быть няшкой. Поэтому он сжимает и сжимает эти мягкие уста в кулаке, мнет и мнет пластилиновую улыбку, удерживая за загривок, пытаясь скомкать ее во что-то бесформенное, а не получив результата, прижимает раскрытую пятерню к ее кукольному лицу и отправляет прямым попаданием в стену, убирая с глаз это ничтожество. *** Сегодня как раз тот день, когда у него дергаются оба глаза. Они в ночном клубе, у него переговоры: Джокер очень хочет схемы алмазной биржи. Ему нахрен не нужны алмазы, и схемы он мог бы получить, просто зажав в тиски мошонку юного мажора, но переговоры — это интересно, и настроение у Джокера хорошее, хоть Харли его и упорно портит с самого вечера. Сегодня она будто особо пластилиновая, и начала еще дома — напевала, замазывала вчерашние ссадины на челюсти, натянула короткое сверкающее платье и широченную улыбку, как одна из тех кукол в прозрачной коробке, которым хочется пальцами вдавить резиновую физиономию в череп. «Ты на меня больше не злишься, Пирожок?», хихикает Харли. Но это как внутренний импульс, который Джокер не может контролировать, физиологическое. Она не дает ему поводов вдавить ее лицо в череп, но он ему и не нужен, все равно это делает, и это страшно, жутко бесит. — Присаживайтесь, джентльмены. Они в отдельном закрытом помещении клуба. Мажористый Гарри пришел еще с двумя себе подобными и сидит напротив. А Харли, с толстым слоем удачного макияжа, подчеркивающего ее очевидные природные достоинства и скрывающего его синюю пятерню на обеих скулах, сидит на белом кожаном диване и жмется, весь вечер цепляется за его руку или ногу, как пиявка. Джокера отвлекают ее бледные голые ноги, ее узкие стопы на пошлых тонких шпильках, которые она поджала под себя на диване, отвлекает ее тонкий палец у рта, с которого она упорно, весь вечер сгрызает бордовый лак. Все отвлекает. — Мистер Джокер… — Схемы с вами? — Вы думаете, я настолько глуп? Молокосос хитро улыбается, но все пялится на его «очаровательную спутницу», которой в начале вечера поцеловал руку. Харли, бедняжка, тогда съежилась, растерялась, быстро вырвав руку — словно Джокер никогда не бывает таким джентльменом. Неблагодарная дрянь. — Сколько хочешь? — Два. — Два десятка? — Два ляма, Мистер Джей, — ухмыляется щеночек, продолжая мерзко водить языком по губам в сторону Харли. Глаз снова дергается. Ее вонючие духи и брюзжание браслетов на запястьях тоже отвлекают. Джокер подхватывает Харли подмышки и усаживает себе на колени, гладит ее волосы, а та вздыхает и тает, обвивает его шею руками, чувствуя себя, по всей видимости, важной, любимой. — Нравится? Ее зовут Харлин. — А я… знаю. Паренек, в костюме за десятку, со стволами и охраной, вдруг начинает краснеть, ерзать и быстро дышать, а Харли, одержимая вниманием Джокера, совсем храбреет со своими объятьями. — Можно просто Харли. Хочешь ее? Дарю. Они в этой песочнице уже игрались, и сценарий прост — он ее одалживает, она одалживается и подыгрывает, должник в страхе отказывается и… В общем, старая-добрая сказка. Но Гарри слишком юн и туп, чтобы отказаться от щедрого длинноногого дара — он кивает, готов «отдать ему эти схемы за пару тысяч» — даже за сто баксов уже готов, поэтому потирает розовые щеки. Джокер берет Харли под зад и перебрасывает на чужие колени, и руки Гарри сразу под платьем, звонко шлепают выпуклые ягодицы. Он увлеченно внюхивается в ее шею, крепко сжимает те бледные ляжки — и, похоже, ее приторные духи, больше напоминающие запах горелого сахара, ему по душе и вовсе не отвлекают. Харли немного кривится — она ждет какой-то команды, оглядывается, нерешительно, не понимая — но команды нет, потому что Джокеру внезапно мерзко и любопытно одновременно, противно и интересно, он встает и одобрительно потирает Харли по голому плечу. — Ну что ты, детка, целых два миллиона. Сделай это для Мистера Джея. Хочешь, я даже останусь? «Ты серьезно, Пирожок?», спрашивает взглядом Харли. Джокер уверенно кивает, конечно, он серьезно. Он давно хочет подарить кому-то эту пластилиновую барби — почему бы не этому милому парню, и почему бы не сегодня? В преданных глазах Харли отблеск обиды — оказывается, она обидчивая — но «раз ты этого хочешь, Харли все сделает». И Харли делает — целует Гарри в щеку, разворачивается к нему спиной, развратно елозит бедрами на его члене, как опытная стриптизерша, ведь Харли сделает это для Пирожочка, «все, что ты попросишь». — Как ты хочешь меня, сладкий? — мяукает Харли, сползая на пол, на колени, расстегивает ширинку, выпуская наружу перевозбужденного Гарри-младшего, но в глаза смотрит Джокеру — смотрит, словно ребенок, которому не дали конфету или поставили в угол незаслуженно. Это нервный тик, физиологическое. Первый удар — рукояткой пистолета в ее висок. Гарри перебьется пока. Трое мужчин замирают с круглыми, как блюдца, глазами, боясь пошевелиться, а Джокер, не стесняясь, вбивает свою «очаровательную спутницу» очаровательным лицом в стену и шипит ей на ухо. Она ведь дешевая шалава, не достойная Короля, готовая отдаться за кучку стекляшек, но Харли сквозь хриплый смех просит Пирожка не ревновать — это же два миллиона, а ее не станет меньше. Глухие удары кулака приходятся сегодня только на лицо — в живот он не бьет, все-таки, здесь джентльмены. Хотя, сминая в тугом кулаке пластилиновые губы и залепляя в них наотмашь, Джокер удивляется, почему никто не поможет красивой беззащитной девушке в беде — какие-то трусливые гниды, запихнувшие головы в задницы, а не джентльмены. — Господа, нам с дамой пора домой. Он потом найдет этого маленького мудака, лапавшего Харли и судорожно заталкивающего член обратно в штаны — а вдруг отстрелят, — но пока он выволакивает Харли, хихикающую и посылающую всем воздушный чмок-чмок, за шкирку. — Пока, ребятки! Жаль, сделка не состоялась! — Заткнись. Джокер вытаскивает ее под локоть на задний двор клуба, прижимает животом к багажнику, задирает платье, расстегивает ширинку и вторгается, надеясь сделать очень больно — но снова не получается, потому что Харли хоть и узкая, но уже успела здорово намокнуть. — Больная на голову сука, — рычит Джокер, жестко вдалбливаясь в нее. Ее наглую ухмылку он расплющивает по металлу, но Харли хохочет еще искренней и ахает еще громче. — Я тоже тебя люблю, сладкий… Не ревнуй Харли, не ревнуй… Гарри пока перебьется — сегодня было весело. Джокер, зашвыривая свою не такую уж и пластилиновую барби на заднее сиденье, побудет еще детсадовской жадиной, ведь вечер перестает быть томным. Даже глаз уже не дергается.