Опыт(ы)

Джокер часто говорит, что любит ее. Смотрит в глаза, говорит четко, без запинки, не заикнувшись. Говорит он ей это часто, когда хочет сделать особенно больно. Произносит заветные слова, когда простых тумаков вместо тысячи слов просто недостаточно, и в ход идет тяжелая артиллерия. «Я люблю тебя, Харли. Люблю, правда. Ведь никто больше не полюбит такое гадкое ничтожество, как ты». «Харли, я люблю тебя. Правда. Обожаю все уродливое, мерзкое и гнилое». «Я же люблю тебя, Харл. Люблю, как любят кусок асфальта», и плюет Харли в лицо, как на асфальт, растирая вязкую слюну по ее щекам — это любя. «У тебя руки из задницы. Вот как тебя не любить, Квинзель», и плескает в Харли кислым, холодным кофе, запуская в том же направлении чашку — и тоже любя. Это норма, такие признания. Это его норма, и для Харли это давно норма. Это лишь одна из ярких сторон его многогранной личности. Его долбанутая нормальность. Он часто говорит, что Харли гнилая, порченная. Что никто никогда не полюбил бы ее, узнав ее глубже, лучше. Что она плохой человек, грешный. Что у нее мозги набекрень. Она последняя сволочь и убийца. Она хитрая, бессовестная, расчетливая стерва. А еще извращенная тварь, кончающая только тогда, когда ее душат, избивают или жестко трахают во все дыры одновременно. Он говорит ей это так часто, повторяет так убедительно, что Харли свято верит в это. Верит, как в то, что Земля круглая. Как в то, что вода мокрая, а кровь — красная и теплая. Харли полностью с ним согласна. Ведь если повторить девяносто девять раз, что ты свинья — ты поверишь. И на сотый раз хрюкнешь. *** Пирожок по-настоящему любит Харли, а еще любит круассаны по субботам. Хрустящие, свежие, ароматные — их пекут в булочной за два квартала, Харли наткнулась на нее случайно. Поэтому Харли каждую субботу подрывает задницу в шесть утра и плетется в пекарню по едва сереющей улице, опухшая и нерасчесанная. Пирожок любит круасаны, а Харли любит пирожки, поэтому она кутается в серый бушлат, пряча под капюшоном лицо и волосы от морозного воздуха, и заходит в едва открывшуюся булочную. Она всегда берет одинаковый набор — один круассан с шоколадом, два пустых и два больших американо. Харли случайно замечает его, когда он уже давно заметил Харли. Начинает замечать его ежесубботно: он каждую субботу, в эти же полседьмого утра, пьет утренний кофе у столика под окном и читает едва вышедшую из печатного станка утреннюю газету. Он — красивый. Статный. Мужественный. Под сорок. Темные волосы, аккуратно уложенные. Дорогой костюм. Открытое, дружелюбное, но волевое лицо. Очень добрые, но волнующие глаза. Он — мужчина, о котором мечтают все. Все, кроме Харли. Красавчик постоянно смотрит на нее, провожая заинтересованным, любопытным взглядом. Харли ежится от этого взгляда — такими взглядами ее должны одарять, только когда она одета, как последняя шлюха. Одарять, а потом умирать. Но его взгляд не такой — Харли знает взгляд мужика, который просто хочет ей присунуть, к таким взглядам она привыкла. Но это не тот взгляд — он другой. Просто заинтересованный и любопытный. Поэтому Харли неловко, голова втягивается в шею, руки судорожно поправляют гнездо спутанных соломенных волос на голове, а затравленный взгляд убегает от любопытных зеленых глаз, как крыса с корабля. В следующую субботу он вдруг машет Харли рукой. Не машет — просто поднимает ладонь, в знак приветствия, улыбается и легонько кивает. На его запястье элегантные часы. На нем красивое дорогое темно-синее пальто. Его прическа идеальна. Он — идеальный аполлон, богатый джентльмен. Харли оглядывается по сторонам — булочная пустая. Да, это было ей. Харли робко поднимает руку, косо улыбается и выбегает из булочной. Ее сердце колотится. Это было ей. Всю неделю Харли сама не своя — чувствует себя предательницей, дрянью, продажной шкурой. Хочет искупить перед Джокером свою вину, которой и нет вовсе, но Харли кажется, что она безгранична, поэтому из рук все валится, и взгляд уходит в пол. Когда через пару дней на деле Харли упускает пистолет и свою жертву, скрывающуюся за углом, то снова слышит, что она негодное ничтожество, и получает в глаз. Он заплывает, остается огромный синяк. До субботы фингал не проходит, но Харли забывает о нем в шесть утра, поэтому по привычке плетется в булочную. Мистер Супер-мужчина, как всегда, уже там — листает газету, отхлебывая капуччино из большой белой чашки. Красавец внимательно выглядывает в окно — он ждет ее, именно ее, дрянную, опухшую Харли. А когда наконец-то видит, то округляет глаза, и газета вываливается у него из рук. Харли смотрит на свое отражение в витрине — ее глаз желтый. И еще пара мелких ссадин на скулах от вчерашнего секса. От пальцев Джокера. Харли поспешно зарывается в капюшон, сглатывая ком. Почему-то никогда она не чувствовала себя такой непотребной, такой мерзкой, как сейчас. Такой недостойной. Харли хватает пакетик с заказом и пулей вылетает за дверь. Едва она сворачивает за угол, как внезапно крепкая рука аккуратно тормозит ее за локоть. — Постой! Постой! Не убегай, постой. Еле догнал… Ты быстрая. Харли поворачивается. Это он. Мужчина из булочной. Запыхался. Вблизи он еще красивей: ухоженный, идеальные брови, идеальные зубы, идеальный голос. Харли опускает глаза в пол: она сейчас не в лучшей своей форме. Мужчине немного неловко, но он делает глубокий вдох, переводя дыхание, и спокойно произносит. — Постой… Я… Прости, что бегу за тобой. Не бойся. Я… всего лишь хотел познакомиться. Устал пялиться, как старшеклассник на школьном балу, — ухмыляется он. — Как тебя зовут? Харли не может поднять на него взгляд: она знает, что выглядит как побитая стриптизерша с ночной смены. Поэтому бормочет под нос. — Хар-… Харли. — Харли… Хм. Очень интересное имя. Оно тебе идет. Я Джереми. Прости… Господи, извини меня, что так тебя настиг посреди улицы. Просто… Джереми достает из кармана шикарного пальто визитку. — Харли. Прости. Но я… Я знаю, что лезу не в свое дело. Но… Просто позвони мне, Харли. Ладно? Харли смотрит в элегантно оформленную визитку. «Джереми Макгвайр. Адвокат». — Харли. Я видел твои… запястья. И это… Джереми аккуратно берет ее подбородок двумя пальцами и поднимает ее голову. Харли облизывает распухшие, потрепанные губы. — Черт… Ты красива. И Харли впервые за много лет краснеет. Она разучилась это делать — элемент стыда и застенчивости, казалось, навсегда ушел из ее безумной жизни. Но Харли краснеет. Ведь она красива. «Люблю все уродливое, мерзкое и гнилое». Тяжелый ботинок Джокера будто физически ощущается на ее челюсти — Харли поспешно отшвыривает руку Джереми от своего лица. — Мне пора. — Да, да, прости, что это я… Не задерживаю. Но… Харли. Позвони мне. Или напиши. Черт… Еще раз извини. Никогда такого не делал. Ладно, я побегу, оставил вещи без присмотра. Береги себя. Напоследок Джереми одаривает ее теплым, ласковым взглядом, убирая прядь ее волос за ухо. Появляется странная слабость в коленях. Вечером Харли украдкой плачет — почему-то ей вдруг очень обидно, непонятно за что и с чем это связано, но ей просто обидно и грустно. Пусть будет ПМС. Джокера нет — он часто уезжает без предупреждения. Он не должен перед ней отчитываться. Харли сворачивается на дряхлом диване, накрывшись дряхлым одеялом. Чувство вины имеет свойство притупляться, поэтому рука тянется к телефону. Вводит номер. Пишет сообщение. С фотографии в мессенджере на нее смотрит удачный адвокат, греческий Адонис с широким лбом и белыми зубами. Харли раз пять набирает и стирает сообщение. Что обычно пишут в первом сообщение? Хер его знает, потому что Харли не делала этого лет эдак… Много. «Привет», просто пишет Харли. Ответ приходит мгновенно. «Привет. Кто это?» «Харли». «Очень рад, что ты написала. Как ты?» Харли рыдает, содрогаясь, прижав телефон к болезненно искусанной груди. Джереми рад, что она написала. Он спрашивает, как у нее дела. Ему тоже нравится все уродливое, мерзкое и гнилое? Они общаются. Не ежедневно — Харли прячет телефон в шкафчик, в карман, под кровать — куда угодно. Общаются о том, о сем. Джереми холост — разведен, у него своя адвокатская контора. Он работает по субботам. И по воскресеньям тоже, и очень любит эту булочную — он ходил в нее, еще когда начинал с простого клерка, и теперь у него там теплые воспоминания. А еще там он встретил Харли. Джереми не давит на нее, не выпытывает и не принуждает что-то рассказать. Но в пятницу вдруг пишет, что никогда не встречал такую, как она. Что она необычная и глубокая, красивая и особенная. Пишет, что она ему очень нравится. Что с первого ее появления в той булочной понравилась, что постоянно думает о ней. Харли нервно кусает губы: Джереми не нравится Харли — Харли никто не нравится, в ее сердце нет места ни для кого, кроме Джокера. Но Харли отвечает, что он ей тоже нравится. Она нагло врет, потому что впервые за целую вечность Харли чувствует себя нормальной. Желанной. Ей бы и хотелось влюбиться в Джереми по-настоящему, но она плохой человек, грешный. У нее мозги набекрень. Она последняя сволочь и убийца. А еще извращенная тварь, кончающая только тогда, когда ее душат, избивают или жестко трахают во все дыры одновременно. Джереми это, скорее всего, не понравится — такие ее сексуальные предпочтения — но Харли продолжает, и каждое новое сообщение все глубже погружает ее в пропасть стыда и вины. Но Джокера на этой неделе практически нет дома. В субботу в шесть утра Харли расчёсывает вымытые с вечера волосы, наносит слой тонального крема. Даже ресницы подкрашивает. Быстро выбегает, прихватив с собой лишь пару десятков баксов. Она скачет в булочную, и ласковое солнце светит ей в глаза. Харли видит свое отражение в какой-то витрине и посылает себе воздушный поцелуй. Но Джереми не оказывается на привычном месте — это немного расстраивает Харли. У него, конечно же, могут быть дела — он занятый мужчина, успешный адвокат. Не может же он неизменно каждую субботу сидеть тут и выглядывать малышку Харли? Харли тянется рукой в карман, чтобы написать ему сообщение и спросить, но его там не оказывается. Черт. Она забыла его дома. Надеется, что стерла сообщения. Что спрятала надежно. Вдруг становится не по себе, тревожно, в животе будто камень. А вдруг забыла стереть? Вдруг не спрятала? Мистер Джей еще спал. Харли бежит домой, забыв круассаны и кофе, ничего не видя перед собой. Распахнув дверь, Харли намеревается бежать вверх, в спальню, но Джокер не спит. Он стоит у окна, спиной к ней, и смотрит вниз. В ее телефон. Голова становится невесомой, а ноги — тряпичными. — Доброе утро, милая. Как дела? — Пи-Пирожочек, я все объясню… — шепчет Харли. — Харли, Харли, тс-с-с-с… Тише. Тише. Джокер приближается и гладит ее волосы. — Не нужно ничего объяснять. Я тебе верю, потому что люблю. Я принес тебе подарок. Загляни в коробку. На столе стоит подарочная коробка, с большим бантом. Харли как в тумане — она же не стерла те дурацкие сообщения, кретинка. Безголовая дура. Харли вся дрожит. — Ну же, открой, малышка. Не стесняйся. Она не заслужила подарков и ни черта не понимает, но Харли дрожащими руками открывает картонную крышку. Удачный адвокат, греческий Адонис с широким лбом и белыми зубами. Вернее, его красивая голова, Джереми, с неровно отпиленной шеей. Харли громко орет и отшвыривает коробку, падает на колени и блюет, отползает к стене и трясется. — Что тут у нас. Итак. «Ты мне нравишься, Харли». «Ты мне тоже, Джереми». О, какая романтика. Харли… Скажи, малышка, ты хоть успела ему дать? А то обидно совсем было бы. Харли качает головой, у нее, похоже, совсем пропал голос — она хочет сказать «нет», но издает лишь какой-то противный писк с одышкой. Град слез заливает ее щеки без ее ведома и разрешения. — Ну все, все, хватит… Хватит. Из кармана Джокер достает револьвер. На его ладони один маленький патрон — вставляет его в барабан. Закрывает, с силой прокручивает. — Время искупать грехи, Харлин. Джокер хватает ее за волосы и вставляет дуло глубоко в ее глотку. Харли отбивается, но апперкот под челюсть ее утихомиривает. — Открой ротик… Открой же пасть, сука… Ну, вот так. Вот так. Не выдирайся, детка, не выдирайся. Вот так. Проверим, насколько ты везучая. А то что-то у тебя черная полоса пошла в жизни. Щелк! Щелк! Щелк-щелк-щелк! — Нихера себе! А ты везучая, Харл! Первый раз в жизни с таким везением сталкиваюсь. Когда дуло выходит из ее пересохшего горла, Харли снова блюет — уже каким-то желудочным соком и пеной. Джокер присаживается и обнимает ее за плечи, прижимает к своей теплой грудине. — Тише, тише… Все. Не плачь. Ну, не плачь, малышка. Я же люблю тебя — все закончилось. Ты умница. А тот мудак тебя недостоин. Ты же королева, Харли. Ты моя Королева. Все, все, тише, тише… Джокер сует ей в лицо маленькое разбитое зеркало, неуклюже тыча ее носом в него, как котенка в лужу мочи, которую он нечаянно наделал. — Ты думала, он в тебя влюбился? Да он же просто хотел тебя на члене повертеть, Харл. Посмотри, посмотри сюда. Я сказал, посмотри сюда, сука! Смотри. Харлин, посмотри в свои глаза, внимательно посмотри. Ее глаза, она их видит. Большие, голубые, опухшие. С красными ободками и потекшей тушью. — Видишь? Ты видишь это? Там же… Там черви кишат, Харл. Там сгнило все уже, разложилось. Такой мужчина, детка… Такие, как он… Ну ты просто не для них, понимаешь? Такой никогда не полюбит тебя — такие боятся червей, ха-ха, да он же обосрется, когда это увидит!.. Никто, никто не полюбит тебя так, как я, слышишь? Ты моя Королева. Ну, все, тише, тише. Не плачь, не плачь, малыш. Обними меня крепче. И Харли обнимает, вжимаясь мокрым, облеванным лицом в его грудную клетку, всхлипывает, потом просто протяжно ноет без остановки, как вспоротая ножом касатка. Джокер ее любит. Никто никогда не полюбит ее — никто не полюбит ее так, как он. И Харли свято верит в это. Верит, как в то, что Земля круглая. Как в то, что вода мокрая. А кровь — красная и теплая.