Per aspera ad astra

В аэропорту имени Вацлава Гавела людно и шумно, и Фрэнк думает: какого черта я здесь делаю? Он продолжает вертеть и рассматривать этот вопрос со всех сторон, пока садится в такси, добирается до квартиры Дженсена, поднимается по лестнице, замирает перед дверью. Потом он думает: я ему нужен. Для этой мысли — ровно никаких оснований, но она дает Фрэнку силы позвонить. Приходится подождать, и Фрэнк успевает подумать, что Дженсен в данный момент ползет по какой-нибудь вентиляционной шахте — а потом дверь открывается, и на пороге возникает молодой мужчина: неряшливый, заспанный и одетый только в трусы и безразмерную рубашку. — Привет, — говорит он с неприятным тягучим акцентом. — А ты кто вообще будешь? Фрэнку до одури хочется ударить его сумкой с ноутбуком прямо в лицо, и, если повезет — сломать нос, но миг спустя на смену этому желанию приходит другое, более сильное — немедленно свалить. Дженсен совершает со своим нелепым чехом рокировку ровно в тот момент, когда Фрэнк делает шаг назад. Он совсем не изменился — никуда не делись ни щегольская бородка, ни раздражающая самоуверенность с морды, ни привычка расхаживать по дому с голым торсом. — Фрэнсис, — говорит Адам, и одновременно с ним Фрэнк выдыхает: — Я ошибся адресом. — Фрэнсис, — с нажимом повторяет Адам. Дурацкий чех любопытно маячит у него за спиной. Адам шагает вперед, босыми ногами — за порог, и Фрэнк говорит что-то, кажется — «не смей меня хватать» или «пошел к черту, Дженсен», но сам себя не слышит. Адам сжимает его плечи, пахнет куревом, вглядывается в лицо, как будто пытается уличить, что это не Фрэнк притащился к нему в Прагу — можно подумать, он не единственный такой идиот на свете. — Я сделаю бутерброды, — громко говорит чех. — Бутерброды хороши на завтрак. Но их нужно делать на кухне, поэтому мне придется скрыться, и это очень долгий процесс, поэтому... — Вацлав, — веско произносит Адам, не оборачиваясь. — Сгинь. Чех понятливо исчезает где-то в глубинах квартиры, Адам смотрит выжидающе, и Фрэнк с ужасом понимает, что, черт, ему придется что-то объяснить... — Я не думал, что ты приедешь, — говорит Адам. Фрэнк почему-то отстраненно задается вопросом, не мерзнут ли у него ступни. — Вацлав просто живет тут, это не то, чем кажется. — Ага, — говорит Фрэнк. — Конечно. Знаешь, мне плевать, ты не обязан... — Я обязан, — настаивает Адам. — Я хочу, чтобы ты знал: он живет здесь, потому что тем, кто мне помогает, угрожает опасность, и я... приглядываю за ним. Фрэнк знает про себя, что ревнив до одури, но сейчас он, наверное, слишком устал, потому что верит Дженсену безоговорочно — и просто кивает. — Я не думал, что ты приедешь, — повторяет Адам. Взгляд у него странный. — Лучшее, на что я мог надеяться — что ты меня простишь. — Ну, мне показалось, ты решил оттолкнуть меня, чтобы спасти, — говорит Фрэнк с неврастеническим смешком. — Блядь, Дженсен, прекрати так смотреть, мне не по себе... — К черту, — говорит Дженсен. Губы у него горькие, язык — настойчивый и наглый, и Фрэнк, кажется, ахает (но он надеется, что нет). Он уверен, именно такие поцелуи называются «как будто завтра не наступит». Адам обнимает его чересчур крепко, сумка с ноутбуком бьет под колено, и все это — неожиданно, нелепо, хорошо, очень, блядь, хорошо... — К черту, — шепчет Адам на выдохе; его пальцы у Фрэнка в волосах, а откуда-то с невидимой кухни тупой чех орет про бутерброды.