На все свои причины

***

Причина многих жизненных ошибок в том, что мы чувствуем там, где нужно думать — и думаем там, где нужно чувствовать.

      Время с обеда до вечера я провожу в саду, помогая Мистеру Браннеру в теплицах. Мужчина не мучает меня разговорами, лишь изредка рассказывает мне какие-нибудь легенды или мифы, которые связаны с нашими цветами. И мне очень комфортно рядом с ним. Спокойно.       Мне становится легче после того как я поработаю рядом с ним, поэтому возвращаюсь в комнату я уже не такая разбитая. Однако когда вижу у двери своей комнаты Хейзел, мысленно снова разваливаюсь на куски. Хейзел была обижена, а значит пришла выяснять отношения.       — Может, откроешь?       Это первый раз, когда Хейзел обращается ко мне так холодно. Я совру, если скажу, что это не задело меня.       — Конечно, — вздыхаю я, и, подойдя к ней, отворяю дверь, пропуская ее вперед.       Хейзел проходит вперед с выпрямленной спиной и сложенными на груди руками. Я уже устало горблюсь, и мои руки висят по бокам, как плети. По мне видно, что я настроена мирно, а не враждебно, как Хейзел.       — Ты так и не нашла времени прийти ко мне поговорить. Тебе настолько наплевать?       Хейзел резко развернулась ко мне лицом, да так, что ее темные мелкие кудри облаком пронеслись ей за спину.       — Мне не наплевать, Хейзел, — выдыхаю я, опустившись на кровать.       — Тогда почему?!       — Потому что я ничего такого не сделала, чтобы ты сейчас вела себя так.       Для Хейзел мои слова звучат как пощечина.       — То есть так, да?! Ничего не сделала?!       Хейзел похожа на разгневанную тигрицу: ее глаза горят диким огнем, а мелкие кудри мечутся из стороны в сторону вслед за хозяйкой.       — Сначала ты перестаешь со мной делиться своими проблемами, потом орешь на меня за то, что я высказала свое мнение относительное твоего панибратства с Пайпер, которую ты знаешь не так давно, а потом ты даже не собираешься извиниться за это дерьмо!       — Так может проблема не во мне? — беззлобно и тихо говорю я, просто чтобы призвать ее к разуму.       Я лишь пыталась оградить эту девочку от новых проблем, а она устраивает мне такое!       — Конечно, я же не такая как Бьянка и Пайпер! Что с меня взять?!       Вот она, правда всей дружбы. Дружить вчетвером и впятером можно, но только до тех пор, пока тот, кто больше всего в себе не уверен, не начнет ревновать. Тогда происходят ужасные вещи: в попытке обратить на себя внимание, этот друг переманивает к себе других, чтобы показать свою «популярность», упрекает тебя в том, что ты много проводишь времени с кем-то другим и создает напряжение между всеми. В итоге — дружба отступает на второй и даже третий план, уступая первое место неоправданной ревности и эгоизму.       Дружба не равна приятельству. Мы можем проводить больше времени с кем-то другим, в силу того, что у нас больше общего, или нас объединяет какая-то определённая идея. Но верны мы все равно будем тому, кого считаем настоящим другом. Именно его мы будем выбирать снова и снова, и в беде, и в радости, мечтая увидеть рядом в переломный момент именно его.       Но, как и дружба бывает разной, так и отношение к ней.       Кто-то считает, что должны ему, а кто-то — что должен он.       В этом и определяется разница и заключается проблема отношений.       Проблемы всегда идут от того, кто считает, что должны ему.       Забывая о том, что в дружбе нужно отдавать, чтобы что-то получить взамен. Не только тянуть одеяло на себя, привлекая внимание к себе и своим проблемам.       Хейзел мечется из стороны в сторону, и мне приходится переступить через себя, поэтому я поднимаюсь с кровати. Потому что кто-то должен переступить через себя. Пусть это снова буду я. Мне не трудно.       — Хейзел, мне жаль, что я нагрубила тебе тогда, после урока, — начинаю я, остановившись перед ней, — с меня хватает ревности Перси, я не готова была столкнуться после этого еще и с твоей, — мягко говорю я, выдавив из себя улыбку, — ты мой первый друг здесь, и я никогда не забывала о тебе. Не после того через что мы с тобой прошли. Но как и тебе есть о чем поговорить с Хлоей, так и мне есть о чем поговорить с Бьянкой или Пайпер. Это нормально.       — Но ты не пришла ко мне сразу же!!! Почему?! — отмахнулась от меня Хейзел, снова зло сверкнув своими глазами.       Что ж, обиженная Хейзел начинала пугать меня. Опустив голову, честно признаюсь:       — Я хотела, чтобы ты остыла. Поняла, что я нагрубила не из-за желания обидеть тебя.       Хейзел молчит ровно минуту.       — Да что у тебя может случиться?! По сравнению с моими проблемами, твои ничего не значат!       Теперь «пощечину» получаю я.       — Остановись, Хейзел, — предупреждающим тоном говорю я, но подруга не слушает.       Она высказывает мне все относительно того, что ей тяжелее всех, что ее проблема с Майком самая сложная, и около двадцати минут высказывает, что она святая великомученица Хейзел. А я — просто дура.       — Знаешь в чем между нами разница? — перебиваю ее я, обманчиво спокойным тоном, когда она снова останавливается передо мной. — В том, что тебя все жалеют, и ты ждешь помощи у других. Я же не хочу, чтобы меня жалели, и молчу о своих проблемах, потому что не хочу лишний раз удручать близких. И не надо строить из себя смертницу, тебе ничего не грозит, ты у Майка не в черном списке, как я, более того, он не распарывал тебе бедро ножом. Твоей проблемой с Майком занимается вся школа и весь пед.состав. Поэтому говорить мне сейчас в лицо о том, что мои проблемы ничто по сравнению с твоими — верх эгоистичности, Хейзел.       Мой голос не повышается ни разу, каждое слово я еще пытаюсь смягчить, но надеясь призвать ее к разуму. Она ведет себя, как маленький капризный ребенок. Отключив мозги, и только сильнее разрушая связь между нами.       Хейзел не находится с ответом, и, кажется, понимает, что заставить меня опуститься, как она сама — не получилось. Поэтому прибегает к самому паршивому способу.       — Твоя проблема только в том, — Хейзел растягивает каждое слово, словно желая, чтобы оно больнее кольнуло меня, — что ты бегаешь от одного парня к другому. При том, что не ценишь ни первого, ни тем более второго.       И это точка.       Та грань, которую нельзя переходить, если не хочешь настроить человека против себя.       Я в отличие от нее понимаю, что она осознает со временем, что перегнула палку, и, рано или поздно, придет с повинной. Но дам ли я ей это прощение — уже большой вопрос.       — Уходи, Хейзел.       Она, кажется, не верит, что я всерьёз говорю ей это, но отвернувшись к окну, я складываю руки на груди и повторяю еще раз. Спокойно, незлобно, но требовательно.       — Уходи, Хейзел.       И она уходит. Уже не так смело и горячо, а тихо и в ожидании, что я остановлю ее.       Но я этого не делаю.       Потому что разочарование в тех, кто был рядом все это время, сегодня просто уничтожало меня.       Перси пришел после наступления комендантского часа. Я знала, что это он еще до того как отрыла дверь. Просто чувствовала. Я всегда его чувствовала.       — Можно?       Это был другой Перси: неуверенный, осторожный, не напористый. Осунувшееся лицо, растрепанные темные волосы, помятая с краю футболка, словно он нервно оттягивал ее, чтобы хоть чем-то занять руки.       Ничего не говоря, просто шире открываю дверь и впускаю его, мученически закрывая глаза, когда он проходит, коснувшись меня плечом, и я вдыхаю запах моря и кофе. Мое сердце буквально разрывается от тоски и чувства, что я теряю его. И это пугает.       Перси проходит внутрь комнаты и, остановившись у окна, запускает руку в свои волосы, в каком-то неутешительном жесте. Я же молча обнимаю взглядом его спину.       Он вроде был рядом, но между нами словно образовалась какая-то пропасть.       Что-то, определенно, изменилось.       — Нам нужно поговорить о том, что происходит между нами.       Я горько усмехаюсь, и это заставляет его обернуться ко мне. Растрёпанные волосы, уставший взгляд, мешки под глазами и несколько синяков на руках. Боже, как мне хотелось подойти к нему ближе и обнять его. Утешить. Успокоить.       — Я не хотел обидеть тебя сегодня …. — искренне выдыхает Перси, опустив взгляд в пол и снова нервно коснувшись волос. — Я был груб, признаю.       Понимая, что нам предстоит малоприятный разговор, я лишь опускаюсь на кровать, вперив взгляд в свои сцепленные руки. В глубине души я знала, зачем он пришел. Но я продолжала надеться, что до этого не дойдет.       — А тогда, в столовой?       — И тогда я был груб.       Я лишь горько улыбаюсь, почувствовав напряжение в его голосе. Черт возьми, он все еще считал меня виноватой в чем-то.       — Ты все еще не можешь простить мне что-то? Верно? — тихо обращаюсь к нему, подняв голову и вперив в него паникующий взгляд.       Перси, сглотнув, отводит взгляд. Передо мной снова обиженный мальчик. Запутавшийся ребенок.       — Бет, дело не в этом …       — Тогда в чем?       Перси тяжело вздыхает и наконец-то перестает стоять вдалеке и подходит ближе, подставив стул напротив моей кровати, так, чтобы мы сидели лицом друг к другу. Я опускаю взгляд теперь уже на его сцепленные в замок руки, понимая, что эти руки должны сейчас обнимать меня, а не выстраивать между нами очередную дистанцию.       — Я не хочу, чтобы ты отшивалась возле Кастеллана.       Поднимаю глаза, встретив его твердый взгляд.       — Я же выбрала тебя, Перси …. В чем проблема?       Хотя я уже итак знаю ответ. Проблема была в том, что Люк был первым.       — В том, что он всегда рядом с тобой.       Теперь с укором на парня взираю я.       — Как и с тобой наша горячо любимая староста.       Перси закатывает глаза.       — Да с чего ты вообще к ней прицепилась? Мы даже не друзья с ней, так, хорошие приятели.       Очень сильно сомневаюсь.       — Мисс Дэр влюблена в тебя, ты в курсе?       Перси удивленно моргает.       — Ты совсем, Бет?       Теперь я начинаю закипать.       — Ты просто не видишь того, что вижу я. Ее лучшая подруга, стерва Дрю, именно поэтому прессует меня.       Перси, нахмурившись, снова сцепляет руки в замок, не отводя от меня вопросительного взгляда.       — Что значит прессует?       Опустив взгляд, качаю головой.       — Мы на грани драки каждый раз, как видим друг друга, — и, подняв на него глаза, уже с укором склоняю голову, — странно, что ты ничего об этом не знаешь, да? А ведь ты самый близкий мне человек здесь.       Перси принимает упрек и расстроено провидит рукой по голове.       — Ты же знаешь, я все время провожу …       — В «Скорпионе». Да, я в курсе.       Мой тон чуть резче, чем хотелось бы, и я пытаюсь успокоиться, вдохнув чуть больше воздуха, чем было нужно. Ногти практически впускаю в ладонь, в попытке снизить внутреннее беспокойство.       — Раньше тебя это не злило.       Теперь Перси склоняет голову, оценивая мою реакцию. Он не злится. Скорее, действительно, не понимает.       — Раньше ты не врал.       — А сейчас вру?       — И многое недосказываешь.       — Обоснуй, — коротко и резко говорит Перси, нахмурившись и сжав губы в тонкую линию.       Я принимаю вызов.       — Ты проводишь время с Рейчел, говоря, что спишь в это время. Я то теперь понимаю, вас связывает «Скорпион», но это я узнала не от тебя, а ведь в противоположном случае это сильно бы упростило нам задачу и сберегло бы мне кучу нервов. Если бы ты говорил правду, я бы так не переживала на ее счет. И ты осознанно успокаиваешь меня относительно Майка, несмотря на то, что ситуация день ото дня хуже. Ты вычислил Сэма, но еще три дня назад говорил мне, что ничего нового не происходит.       Перси, практически не моргая, мрачно всматривается в мое лицо, явно не понимая, откуда я все это знаю. Но обидно было другое. Он не понимал другого. Не видел, как я переступаю через себя, в попытке уберечь нас от ссоры. Уступая ему каждый раз. Пока его мальчишеское эго требовало от меня преклонения.       — И я не прошу с тебя оправданий за это, — уже тихо замечаю я, нервно сжимая и разжимая ладони, — я смирилась с тем, что ты занят и мне приходится выстоять в очереди, чтобы встретиться с тобой. Но ты ведь не идешь на такие уступки в отношении меня. Ты хочешь контролировать меня во всем. И указывать как себя вести, и с кем общаться. Даже не желая выслушать меня, вешаешь на меня оправдания. А потом еще и обижаешься, считая, что имеешь право игнорировать меня, причиняя мне боль.       Перси, опустив голову, качает головой.       — Это не одно и тоже.       Горько улыбаюсь.       — Вот видишь. Об этом я и говорю.       Перси снова вздыхает и наклоняется ко мне чуть ближе. Я изо всех силы пытаюсь сдерживать слезы, которые уже хотят показать себя миру.       — Бет, я …       Перси сглатывает и наконец-то кладет свои руки поверх моих. Этого простого, но такого долгожданного жеста достаточно, чтобы я уже смахнула первые слезы.       — Мы только делаем друг другу больно.       Его слова пронзают меня, как лезвие, и я крепко сжимаю руки Перси.       — Ты не можешь понять меня, я уже перестал справляться с тобой, — и уже чуть горьковато добавляет, — Нам сложно.       — Я не могу все рассказывать тебе и все бросить, чтобы быть с тобой в любое время. И ты не можешь выбрать между мной и Кастелланом, заставляя меня сходить с ума из-за ревности.       И эта была грань.       Вот оно — мужское эго, не знавшее границ и пределов.       Сдерживая слезы, поднимаюсь с кровати, высвободив свои ладони.       — Передо мной никогда не стоял выбор. Всегда был ты. И если ты считаешь, что я все еще не определилась, мне очень жаль. Потому что это уже твои проблемы. Это уже проблема в твоей неуверенности, Перси. Не в моей.       Перси поднимается следом, хватая меня за запястье.       — Ты не понимаешь, — чуть ли не взвыл парень, от чего мое сердце снова болезненно сжалось, — ты слишком много требуешь! Я не могу разорваться! Я не умею… не знаю, как нужно…       Возмущенно освобождаю руку.       — Это я много требую?! Это ты, черт возьми, возомнил о себе слишком много!       Перси неодобрительно качает головой.       — Остановись.       Поджав губы, снова смахиваю слезы, складывая руки на груди.       — Ты хочешь расстаться, верно?       Перси отводит взгляд и, несмотря на то, что я вижу, что и ему больно, и он делает выбор потому, что чего-то боится, я все равно жду, что он передумает.       — На время.       Мои губы начинают дрожать.       — На какое время? На день? Неделю? Год?!       Перси, подняв глаза, расстроено выдыхает мое имя.       — Нам нужно просто отдохнуть друг от друга, Бет. Я запутался во всем этом… я… Бет, просто все это сложно, а я не знаю как поступать правильно… я просто запутался…       Да, я улавливаю его отчаянье.       Но сейчас я была полностью убита своим, чтобы снова броситься утешать того, кто не хотел быть утешенным.       Поэтому я, качая головой, отступаю назад.       — Если ты хочешь расстаться, на время или насовсем, не важно. Если ты хочешь расстаться со мной, то просто уходи. Я не хочу слышать ни слова. Либо ты остаешься, либо прямо сейчас молча уходишь.       Потому что я не выдержу его оправданий. Не выдержу этого унижения.       Он просто снял с себя всю ответственность и трусливо сбегает от проблемы.       Вот и все.       — Аннабет, я …       — Не заставляй меня повторять дважды. Ты или остаешься или уходишь. Выбирай.       Я все еще смотрю в пол, понимая, что многострадальческий взгляд Перси просто не перенесу. Неважно, что он тоже переживал, страдал и мучился из-за всего этого. Важно было то, что он собирался уходить. Он хотел оставить меня. Это его выбор.       И я не прощу его.       Мы стоим в такой тишине около двух минут, но когда Перси делает острожный шаг ко мне и, встав передо мной, протягивает руки и нежно касается губами моего лба в прощальном печальном поцелуе, мои слезы перестают держать барьер. Я понимаю, что прижимаюсь к нему слишком сильно, позволяя ему попрощаться со мной. Понимаю, что не хочу его отпускать, но это его выбор. Я не могу его даже с достоинством принять, о чем тогда говорить?       Осознание того, что я не знаю, как мне теперь быть без него, лишает способности даже дышать. Сердце бешено отбивает прощальный марш, а душа разрывается на части. Я люблю его. Правда, люблю. Он смог заменить мне … Джейсона. И в то же время не быть им, а быть новым важным человеком в моей жизни.       Слезы начинают литься горьким водопадом, размывая облик Перси, стоящего передо мной.       И правильно.       Я не хотела ни слышать, ни видеть его.       Больше не хотела.       Потому что Перси оставляет меня.       С тяжелым сердцем и жгучим осадком, понимая всю неправильность этого действия, он оставляет меня.       Перси … уходит.