Невольница

А ніч летить Кудись у даль, Не залишаючи для нас Ходів, на жаль. ОЕ

Поздней ночью, под несмолкающий шум города, освещаемого тысячами факелов и костров, выбралась Анна из полат. Одна, в темном плаще, оставив навеки пурпурную хламиду. И надеялась лишь на то, что затеряется в шумной и праздной толпе и выйдет за стены крепости, в которой царили теперь многобожники. Незамеченной, проскользнула она во двор и остановилась, как вкопанная, взирая на открывшееся ей действо. Странный гул из стонов и плача, воплей и кличей, хрипа и страшных неведомых слов, смешавшихся в воздухе, стоял вокруг. Смрадный запах кострища, вина, пота и испражнений отравлял воздух. В свете огней мелькали обнаженные спины и руки. Женские тела, распластанные прямо под ними, их грязные одежды, разорванные в клочья, волосы в пыли. И все в движении, все шевелилось, каталось, извивалось по земле, будто в диком танце, где не было ни одного человека, где были странные первобытные существа, будто вышедшие из древности. И так по всему двору, покуда хватало глаз. Гуляли вои. Гуляли язычники. Анна стояла и стояла, скрытая плащом во мраке у самой стены, вжавшись в нее, испуганная и очарованная одновременно этой оргией. Она и не знала, что такое может быть на свете. Глубоко взволнованная, она была близка к беспамятству, но в том ей мерещились и великое падение, и великая воля. То было и богомерзко, и прекрасно одновременно. Она не видела их лиц. И оттого было легче. Она никогда не узнает в тех воинах с суровыми чертами этих, которым нет ни имен, ни названия, но которые совершали ныне великое насилие и растление над женами и девами Климаты. - Не гляди на них, василисса, - услышала она рядом с собой и почувствовала, как подгибаются колени. Едва не упала на землю, как подхватила ее сильная рука князя киевского. - Не гляди, - взволнованно шептал он, уводя ее, покорную, прочь. Сердце его билось так громко, что он, кажется, сам слышал этот бой. Сумрак ночи не скрадывал горящего его взгляда. Больше не был он князем. Не был робичичем. Был он мужчиной, который любил эту единственную женщину так, как не любил прежде никогда. Который желал ее так, что знал верно – прежде не ведал он, что такое суть желание. Княже, княже, зачем оставил ты полаты, зачем пришел к той стене, зная, что узришь там? Зачем исступленно глядел на это извечное, как свята мати земля, действо? Затем, чтобы увидеть там ее, Анну? Он узнал бы царевну теперь и в рогоже, по одному лишь дуновению ветра вокруг тонкого стана. А различив ее, едва не лишился разума, зная, что она видит то же пред собою, к чему за миг до того, был прикован его взгляд. Здесь, во мраке, он силился унять свое ставшее вмиг хворым сердце, но то не унималось. Дыхание вырывалось из груди с хрипом. Но Владимир принудил себя сбросить наваждение. Он всмотрелся в ее бескровные черты, и на место вожделению пришел гнев. Отчего она была во дворе у крепостной стены? Она, царевна, облаченная в черный плащ, что делала там, сжавшись в углу, пытаясь слиться с чернотой ночи? И самым сокрушительным было для князя то, что он знал ответ на эти вопросы. - Кто обещал укрыть тебя в своем доме? – спросил он, чувствуя, как холодна ее рука, и видя, что жизни в ее глазах нет. – Ведь ты не безрассудна, чтобы уйти одной в эту ночь в незнакомом краю? - Никто, - прошептала Анна, - я одна хотела сбежать. - От меня сбежать? - От тебя. Так и замерли оба, глаза в глаза, рука в руке, но объятые злобой и болью. Не хочет. Не хочет она его. И никогда не захочет. Доволен, робичич? Счастлив? Вот оно, отражение ее презрения. Вот она, напротив, холодная и гордая - отзвуком на все, что было в душе. Возрадуйся же! Владимир судорожно глотнул и, не отводя взгляда, привалился спиной к холодной стене ее полат. Тихим звоном отдалась кольчуга, надетая поверх его одежд. И вдруг она заговорила, и тревожащая душу горечь звучала в ее речах: - Так это ты хотел сделать со мной? Это? Ты торжествуешь, глумишься, справляешь попранную честь мою. Что ж, есть, чем гордиться. Есть, что выставить напоказ. Можешь вытащить меня туда, во двор, к воям. Можешь оставить им на поругание. Больнее унизить, чем я унижена, уже нельзя. Ты, князь, что стал василевсом, ты, возведенный в императоры волею моего брата и твоих богов. А я раба твоя. Нет, не сбегу. Останусь. Покорюсь. Но, слышишь ты, князь? Не будет твоею моя душа. И обуви твоей не сниму. Если и буду твоей, то невольницей, как эти несчастные женщины, которых мучает твоя дружина. И единственно, как я стану твоей женой, так только по моему обычаю. И лишь тогда, когда сдержишь слово, данное моему брату. Сила твоя. Воля твоя, князь. Что говорить ей, багрянородной, теперь? Что и в мыслях не имел делать ее рабой? Что готов был смирить свой жар до той поры, что войдет с нею во храм? Что если и ждет, чтобы разула его, то лишь затем, чтобы это видели его вои? Чтобы явить свои права на нее пред ними. Не сказал всего этого Владимир. Лишь жадно взглянул в глаза ее. И тихо, но твердо промолвил: - Завтра приму твою веру. И завтра возьму тебя в жены.