Невольница

Я би не зміг Падати з ніг. Плавити лід, Ставити перший слід на кам’яних плитах. Вогонь Нести в руках... Я би не зміг здатись в полон, Щоб пити сік , З ніжних , але й чужих Долонь, Я би не зміг , я би не зміг ... Але для тебе… ОЕ

Извечная битва стихий не знала конца. Не волновалось море. Бесновалось оно, низвергало пену на скалы, ревело, стонало, молило о чем-то и тут же, свирепое, грозило расправою. Как если бы сам Стрибог ниспослал эту бурю. Как если бы сам Перун отвернулся от князя. Да только не Перун разгневанный оставлял его. А князь глядел на небо и прощался с верою своей. Один стоял на краю скалы. И молился в последний раз своим богам, которым молились Святослав и Игорь. - Ответь, - шептали суровые князевы губы, - ответь. Но черное, хмурое небо не слышало его. Перун гневался. - Прикажешь – пойдем за тобой, - услышал князь за спиной. Верный Добрыня глядел прямо и просто. Таким он был человеком. Прямым и простым. А какой была Малка? Если бы вспомнить… Но детство стерлось из его памяти, будто и не было его. - Что же, вся дружина пойдет? – спросил Владимир. - Вся пойдет. - Мати пошла бы? - Мати шла бы вперед тебя. Владимир кивнул и вновь повернулся к морю. - Дружина покрестится – покрестится и рать. А там и вся Русь. И белым огнем зашлось небо над древним морем. И гром отозвался во всех уголках Корсуни. Подхватил ветер слова князевы и понес далеко-далеко, туда, где зачинается, и где кончается белый свет. Когда Владимир вошел во храм, море и небо просветлели. И ясное солнце явилось над землею. Когда же привели царевну Анну, он прошел уже обряд крещения и стоял, облаченный в пурпурную хламиду с золотою каймой, ожидая ее. Не обманул ее князь. Сдержал слово. И глядел на нее так, словно в ней была вся его жизнь. В ней, единственной, кого он любил. Сказали бы жизнь за нее отдать – отдал бы. И сам не верил, что ее узнал лишь в прошлый восход солнца. Князь вышел вперед, откинул с головы ее покрывало, спадавшее на плечи и грудь, и заглянул в темные от волнения очи. И вновь замерли они – глаза в глаза, рука в руке, как прошлой ночью у ее полат. Трепещущие и ничего не знающие, не умеющие. Но ни злобы, ни боли, ни горечи, в них в этот час уже не было. Владимир повел ее к алтарю, где стоял епископ. Тот поднял над ними венцы, надел им на головы, соединил их руки красным платком. И стал рабичич императором, василевсом. Да только впервые в жизни не думал о том. Думал лишь о ледяной длани в своей руке. Да о том, что теперь лишь он понял – ее-то он хотел отогреть. И вновь за стенами храма народ Климаты пал на колени, выкрикивая свое «Исполайте, деспоте!» Но царица молчала, не смея поднять взор свой на князя. Потому что на одно мгновение почудилось ей там, во храме, что видит в нем дивный свет, и не знает – это от солнца, льющегося из цветных окон и золота алтаря, или от него самого. Пройдет немного времени, и муж ее, повелитель ее, увлечет ее в свои полаты, убранные цветами и шелком. И Анна страшилась того часа. Перед глазами всполахивали ужасные и манящие картины прошлой ночи, преследовавшие ее теперь и во сне, и наяву. И даже молитва не давала успокоения. Да, князь крестился и облачился в порфиру. На челе его величественно сверкает византийская корона. Но перестал ли он быть диким варваром? Ночь плыла перед нею удушливым маревом. Ее купали в воде с тонким запахом розы, облачили в сорочку из белоснежной тонкой ткани, расплели золотые косы, убрали их голубою лентой и оставили одну. Ждать палача. Палач вошел, ступая по мягкому ковру и, словно зачарованный, глядел на нее. Она сжалась на ложе, боясь вздохнуть, и в то же время не в силах надышаться. Жар очей его, серых, как непогожее небо, раскалил воздух меж ними так, что едва не сверкали молнии. Ближе. Ближе. Совсем рядом. Протянул руку, убрал локон с ее лица, не смея коснуться кожи. Анна испуганно отстранилась и закрыла лик свой руками, боясь разрыдаться при нем. - Что ж, я совсем не люб тебе? – тихо спросил Владимир. И такая мука была в его голосе, что она отняла ладони от лица и увидела пред собой его красивые, искаженные, будто в пытке, черты. Сказать, что боится, царица не смела. Ни минуты не должен он видеть ее слабости. Вздернула подбородок и бросила, будто кость псу: - Делай, что должен. Побледнел князь. Встал с постели и вышел вон, в самую черную из ночей. А она осталась одна, рыдающая на холодном ложе и молящая Господа о милости. И знала теперь лишь то, что принадлежит человеку, который и манит, и пугает ее одновременно. - Ответь, - шептали царицыны девственные уста, - ответь…