Невольница

Але я буду знати тайну твою, Воду твою пити єдину! Ти завжди зі мною! Ти - сила моя! Ти - мій талісман, моя Афіна! Небо над Дніпром – Хто без тебе я! ОЕ

Миновав пороги Днепра, лодии шли по ровной глади реки в полноводном плесе, а вокруг, доколе хватало глаз, расстилалась ровная степь, коей следовало комонное войско. Спины гребцов мерно покачивались в такт плескавшимся о воду веслам. И этот звук заменил для царицы Анны все прочие звуки природы, не оставив ничего. Одна. Одна. Несмотря на окружавших ее придворных женщин, священников, многочисленных слуг, она оставалась одна. И не желала никого допускать в это свое одиночество. Анна вцепилась до боли в пальцах в борт лодии и устремила взор к скачущему на конях воинству князя. Где-то там, среди них, и он. Тот, кого она назвала своим мужем. И которого не видела с того дня, как объявил он ей о возвращении Корсуни византийцам как ее вена. Да об отбытии в Киев. Он ушел с комонниками через Хазарскую переправу в Дикое поле, где дожидался лодийного воинства. Анна же плыла через Керкинитиду и лукоморье. Но достигнув порогов Днепра и преодолев их, князя так и не видела. Он затерялся черной точкой – один из бесчисленных всадников, не пожелавший разделить с ней покои здесь, на воде. Ей бы вздохнуть свободнее, что до Киева путь неблизкий, а стало быть, долго еще им не встретиться, но отчего-то сердце ее сжималось при мысли о том, каким он ее оставлял в ту ночь, когда так и не свершился их брак. Она была так юна, но уже и теперь в полной мере узнала, что такое боль и разочарование. Хоть тому и не было причин. Она сама их не находила. Бедная, бедная Анна. Бесталанная, горемычная. Глядела на серое небо и искала глаза своего князя. Что он сделал с тобой, царице? Чем приворожил? Тем, что оставил, почти отпустив на волю? Тем, что отдал Климату? Или тем, что сдержал слово? Или выпущенными в последнюю ночь беснующимися демонами? А может, в тот первый миг, когда вошел по колено в воду, да подхватил ее, почти умиравшую от ужаса неизвестности, на руки да вынес на берег? Не тогда ли она, ощутила тот жар, что заставлял ее плавиться от одного взгляда воина-князя? Бедная, бедная, царице… Что толку с твоей порфиры, когда в ней не рождается счастье? Она и теперь еще не знала, что думала о том, кого звала мужем. Она тем паче не ведала, что есть любовь. Но в каждом лице искала его черты. Благородные и суровые. Смягчившиеся в тот миг, когда он встретил ее во храме. В каждом звуке – звук его голоса. Глубокого и резкого. Сделавшегося нежным и робким, когда он вопрошал: «Что ж, не люб я тебе?». И в каждом шевелении воздуха – его мимолетное движение, когда он убирал волосы с ее чела, не решаясь ее коснуться. - Владимир, - прошептала царица, глядя, как впереди воинства комонного показалась одинокая фигура на белом коне. - Анна, - шевельнулись губы князя, видевшего тонкий стан в рдяных одеждах на корме княжеского насада, плывшего в кольце лодий по водной глади. Тепережде, среди дружины своей, отрекшейся вместе с ним от прежних богов, он был один, как не был никогда прежде за свою неспокойную жизнь. Раз за разом он шел на брань во славу княжества Киевского. Но этот, последний, поход принес ему много любви и муки. И все это – и любовь, и мука, и что-то еще, чему он не знал названия, было в нем самом. Анна вошла в него, заполнив собою, заслонив весь мир вокруг. Она подобно коварному яду, отравила его душу вместо того, чтобы даровать спасение. Ничего он не видел – ни минувшего, ни грядущего. Вся жизнь поделилась для него в тот день, когда сошли ее челны на воду и золотистые локоны блеснули под солнцем. Но кто был он? Сын безродной ключницы? Как ни бейся – им и останется. «Делай, что должен» - такие были слова царицы. И в них не было ни жалости, ни надежды. И князь бежал от нее. Бежал позорно – не хотел более завоевывать. Любить хотел. Любви хотел. Ее любви. И знал, что не будет того, доколе в груди багрянородной царевны бьется горделивое ее сердце. Так и следовали они от излучины к излучине, и каждую ночь терзался князь, глядя на воду Днепра да на звездное небо над ними, надеясь на то, что хоть небо подаст ему знак – ждет ли его царица в княжеском насаде? Не ему ли пылает светоч в ее тереме, выстроенном для них обоих? Знал, что не ему. Но отдал бы все, что имел, за то, чтобы сама она позвала его. Вот и в этот занимавшийся над рекою закат лежал князь, привалившись спиной к могучему дубу у самой кромки воды, и думал о той, которую звал он женою, но что не была ею. И будет ли? Закрыл глаза, чтобы не видеть ни воды, ни неба. Но сон не шел к нему. - Беда, княже, беда! – услышал он голос Добрыни. Распахнул веки и оглянулся. Добрыня стоял перед ним не один. С ним была рабыня, следовавшая в насаде с царицей. Старая и немощная, она горестно заламывала руки и едва не рвала на себе одежды, обливаясь слезами. - Покуда все спали, явилась старуха и твердит, что царицы в насаде нет. И челна нет. Сбежала, княже, твоя княгиня.