Невольница

Хто ти є? Ти взяла моє життя І не віддала. Хто ти є? Ти випила мою кров І п'яною впала. Твої очі кличуть, хочуть мене, Ведуть за собою Хто ти є? Й ким би не була ти, Я не здамся без бою! ОЕ

Серебрилась в бледном сиянии месяца река. Крутой излучиной она огибала словно бы спящий, зачарованный берег. Склонили к воде свои тонкие ветви густые вербы, скрывая от глаз челн, покачивавшийся на тихой воде, и златокудрую деву подле него, вошедшую в реку по колени в одной лишь тонкой сорочке и оголившую белые ноги. Мавка. Мавка сущая. Глядел на нее князь и видел, что от влажной, будто росой покрытой, кожи ее словно исходит свечение. Она и сама была этой росой. Этой водой. Этим месяцем. Не княгиня, не царица, не повелительница. Мавка. Манящая мавка. Конь под ним заржал, прядя ушами. И колдовство рассеялось. Анна оглянулась и прижала руки к высокой груди, чьи очертанья угадывались под сорочкой. Волосы взметнулись златой волною, сокрыли вырез сорочки и тонкие плечи. Спешился князь. И пошел к ней, силясь опустить взгляд. Но глаза были словно прикованы к ней. И не было сил оторваться от нее. А она застыла на месте. Скрыться бы ей. Бежать прочь. Пусть бы не видел ее. Пусть бы не видел. - Я сдержал свою клятву, царице, - хрипло проговорил князь, и холодная ярость мерещилась ей в этом хрипе, - принял Бога твоего. Взял тебя в жены. Вот княжеское слово. А где слово царское, василисса? Не ты ли дала его? Не ты ли обещала покориться и стать мне женой по твоему закону? И что мне думать тепережде, коли ты покинула насад? Что мне думать, царице?! Анна вздернула подборок, подняла гордо голову, отняла руки от груди. Спина ее была ровной, как доска, и не знала она, как царственна, как прекрасна. - Мое слово со мною, княже. Как и я – здесь. - Зачем ты сошла на берег, никому не сказав? Бежала? В голосе его закипала прежде холодная ярость. Никогда за все время не был он боле похож на варвара, чем нынче. Никогда она не была прекраснее, чем в реке под ясным и бледным месяцем. Здесь, у вод Днепра, вернулся ему облик его, вернулась доля его. Здесь, в сумраке боялась она утратить хоть бы частицу себя, истинной. - Я слишком далеко зашла за тобой, чтобы бежать теперь, - встревоженная, испуганная собственными сомнениями, прошептала Анна. Но как объяснить ему, что не солгала бы тепережде, не оставила бы, не предала бы, как предали прежде ее. Нет. Не поверит ей Владимир. Она – сестра царя Василия, уже обманувшего князя. Нет ей веры. И правды на земле нет. Но Владимир сам, сам хотел верить. Сам. - Что молчишь? – спросила Анна шепотом. А он выдохнул шумно и тяжело. Шагнул в воду Днепра, приблизившись к ней. Она почти чувствовала жар его тела. Черты князевы, гордые, резкие, словно высеченные из камня, осветились месяцем. А в очах полыхал огонь. Гневался он? Желал расправы? Не разумела того Анна. Вздрогнула, отступила назад, оступилась на скользком иле и едва не упала. Он схватил ее за плечи, удержал возле себя и резким движением привлек к твердой своей груди. Уста ее раскрылись, глаза испуганно вспыхнули. Руки взметнулись назад, закрывая тонкие плечи, противясь его объятию. Усмехнулся Владимир. Не мавка. Нет. Полоненная птица. Пустить бы в небо. Да поздно. И, словно услышав его мысли, прошептала василисса: - Пусти. Я вернусь назад, в лодию. Хочешь – сам вези меня. И возьми, наконец, по праву князя и мужа то, что я должна тебе. Я не сбегу. Я сказала. Опустил руки Владимир. Отступил от нее. Дышал шумно и все хотел разглядеть в ее облике, что в ней переменилось. Она же стояла тихо, обреченно. Сжалось сердце его от боли. Сказать ей, как ранил это самое сердце ее побег? Сказать, как, не находя ее челна, со всею дружиной носился он по берегу, и как заходилось это сердце от страха, что она утопла? Сказать, что жизнь бы отдал теперь, чтобы она улыбнулась? Ничего того не произнес князь. Поднял голову свою с той же гордостью, с какой она всегда смотрела на него, и промолвил: - Не буду брать тебя, царице. И воевать с тобою не буду. Коли нужен стану – сама придешь. Вскочил на коня и бросился стремглав прочь. Лишь по степи разносился топот копыт и ржание. А она осталась на берегу, по колени в воде, следя отчаянно лишь за тем, как стремительно удаляется от нее его грозный и прекрасный образ. И вдруг приняла его в своем сердце. Не была она рабой его. Не была невольницей. Но он сам, дикий князь, принадлежал ей. И не хотела она теперь иной доли, чем принадлежать ему.