Невольница

Змiни себе або зламай, Пiзнай себе, себе вiддай. Вiддай, як ти найбiльше любиш. Вiддай, як я колись вiддав, Не спи, як я колись не спав. Бо не зайдеш, як не загубиш. ОЕ

Днесь разнеслась по дружине новость. Византийская василисса сошла с насада и попросила себе коня, пожелав далее ехать с комонным воинством. Прознав про то, явился Владимир к берегу – навстречу своей княгине. И не радостью светился лик его, но полыхал гневом. - Не удобнее ли царице следовать по реке? – спросил он, глядя на лицо ее, про себя отмечая, как горят глаза ее синими яхонтами – теперь они были светлы и ярки. Совсем не такие, как он их помнил. Но оттого пуще прежнего забилось сердце его – гнев. Все гнев. - Царица будет с мужем своим, царем, - отвечала Анна, и звучала речь ее игриво и радостно, - и коли он не находит удобным плыть в лодии, придется ей ехать подле него верхом. Стиснул зубы Владимир и ничего не ответил. Велел только Добрыне найти ей кобылку с тихим норовом. - Уж коли вошла в нее блажь, так хоть сделайте все, чтобы бедой не обернулось, - бросил он, вырываясь вперед воинства. Часом позднее догнала его Анна. Улыбки на губах ее уже не было. И глаза ее потемнели. Не ведал Владимир, с чего такие перемены, но и не думал о том. Думал лишь, как не утратить остатки разума, когда она так близко. - Отчего не обождал меня, княже? – спросила Анна. - Вихрь почуял волю, - ответил спокойно князь. - Вихрь – твой конь? Владимир кивнул, но ничего не сказал. - Прежде не видела такого дивного коня. И снова ничего не сказал князь в ответ. Побледнела княгиня. Кинула на князя жаркий взгляд. Но такожде говорить ничего не стала. А потом вдруг ударила кобылку в бока ногами. Та, перепуганная, взвилась на дыбы и бросилась вперед. Ветер ударил в лицо василиссе. И впервые в поле поняла, что свободна – да в свободе этой было боли столько, что от воздуха и ветра едва не задыхалась. Выть хотелось ей, вопить в диких краях. И самой быть дикою, как эта степь. - Стой! – выкрикнул князь, бросившись за нею, но не слышала его василисса. Лишь быстрее погоняла кобылку, надеясь скрыться в лесу, что виднелся впереди. А он мчался вслед за нею, будто демоны были за их спинами. Дружина, было, кинулась следом, но Добрыня придержал гридней, небрежно усмехаясь и отводя глаза от вида грозного своего племянника-князя, преследовавшего жену. И зря. Не видел никто, не понял, что тихая и кроткая кобылка царицына понесла. Править ею не могла, руки болели. А лошадь все не слушалась да не останавливалась. И все-таки закричала Анна – от страха и ужаса. Лес все приближался. И знала она, что там найдет свою смерть. - Не закрывай глаз! – услышала она совсем близко властный голос Владимира. Дернулась навстречу этому голосу и обмерла – муж был совсем рядом, почти догнал ее Вихрь. Вытянул Владимир руку и прокричал, - веришь мне?! Веришь мне, Анна?! Ничего не сказала Анна. Подалась всем телом к руке его, почти сползла с лошади, протягивая свою ладонь. Перехватила ее ладонь мужа. На мгновение повисла где-то в воздухе и почувствовала, как крепкая рука всадника прижала ее к крупу коня. И горячее дыхание князя опаляло ее шею. Втащил он ее к себе, прижал крепко-крепко и более не выпускал до самого леса. И лишь там спешился и помог сойти ей. Села Анна прямо наземь, в высокую траву. «Спасена. Спасена. Спасена» - отдавалось в мыслях ее страшным звоном. Дрожала всем телом. И чувствовала, как по лицу катятся слезы. А он, сидевший рядом, все так же прижимал ее к себе, баюкал, как дитя, и шептал что-то на ухо – но ни слова разобрать Анна не могла. Знала только, что то был все тот же язык, грубость и мерзость которого слышала она под крепостной стеной Климаты. Но в нем нашлось место и красоте, и нежности. Подняла глаза Анна и обмерла – поразила ее в самое сердце бледность лица князева, мука в устах его, и в очах его – любовь. - Где моя Воля? - произнесли губы княгини. - Так ты назвала лошадь? – словно зачарованный, спросил князь. – Изловят и вернут в табун. - Добре, - выдохнула она. - Что же сделала ты со мною, княгине? - спросил он, приближая лицо свое к ней и глядя на ее спелые уста. - Я пришла к тебе, а ты не понял, - теперь ее голос звучал обиженно. - Ты пришла, а я не понял, - повторил он. И губы их слились в поцелуе. Одном, другом, третьем. Ее губы – ищущие. Его – дающие. Упали в высокую траву, не в силах противиться тому древнему и сущему, чего страшилась она, но что должно было свершиться. Потом Анна уже не помнила себя. Лишь его – сильного. Его – гордого. Его – суть ее. Потом Владимир не ведал, что есть он. Была лишь она – нежная. Она – сладкая. Она – жизнь его. Не было ни порфиры, ни рогожи. Не было ни царевны, ни робичича. Ни христианки, ни язычника. Смешались два духа. Сошлись две силы. Смирились две воли. И стали сильнее. Пылали – ярче. Переливались друг в друга – были друг другом. А после он исступленно шептал ей о том, что полюбил в тот первый миг, что увидел ее, сошедшую на берег в Климате. Или даже раньше – в веках предначертано ему любить ее. И свершилось то задолго до их рождения. И иного не было им пути. Что ничто в мире более не оторвет одного от другого. И как не может быть земля без неба, как не может быть Киев без Днепра, так он не может быть без нее.