Сердце света

Я жду, когда мой голубоглазый незваный гость ответит, и сердце громыхает в груди так сильно, что он, должно быть, слышит его даже сквозь оглушительную музыку. Один его вид вскружил мне голову; никогда не встречал кого-то столь красивого. Хоть он и выглядит виноватым и испуганным, все эти острые углы и идеальная симметричность в нем делают его поразительным. В комнате душно и его волосы вьются, обрамляя фарфоровую кожу шеи, и, неожиданно, я хочу подойти и убрать их. Увы, я не способен пошевелиться: его такие яркие глаза, слишком ясные, слишком голубые для настоящих, пригвоздили меня к месту. Как же это бесит. Никому не позволено иметь такую власть надо мной: я смутился, замечтался и лишился дара речи. Как двенадцатилетняя девочка. Он должен уйти. — Ну? — спрашиваю я, прищурившись. — Онемел? Моя грубость, кажется, вырвала его из транса и из него хлынул поток слов; все его извинения звучат так, будто он говорит на иностранном языке. Кажется, он понимает, что несет чушь, и это волнует его еще больше. Его щеки покрываются густым румянцем, и я становлюсь более подозрительным; ну кто же может неумышленно быть таким милым. — Что ты здесь делаешь? — повторяю я медленно, стараясь изо всех сил выглядеть рассерженным, а не так, будто я бы с удовольствием опустился перед ним на колени и… Боже, мне нужно собраться. Люди опускаются на колени передо мной, никак иначе. — Это Камилла тебя подослала, ведь так? — Камилла? — парень выглядит по-настоящему сбитым с толку, слишком наивным чтобы рыскать здесь в поисках информации. Так, если это не Камилла подстроила, зачем же он пробрался в мою забаррикадированную спальню? — Ты о той блондинке, которая пыталась затащить меня на танцпол? — спрашивает он, прерывая поток моих мыслей. О боже. Если только одна причина, по которой у молодого, привлекательного парня будет отвращение на лице от самой идеи того, что его пригласила Камилла Белкурт: должно быть, он гей. Другого объяснения нет. Это открытие волнует меня больше, чем должно было бы. — Откуда мне знать, кто приглашал тебя танцевать? — отрезаю я, надеясь, что смогу оттолкнуть эти чувства силой воли. — Да, это было глупо, — бормочет он, уставившись на свои ноги. Отлично, теперь я заставил его чувствовать себя дерьмово только потому, что не могу контролировать свое либидо. Потому что я уверен, что дело именно в этом — то же самое (хотя и менее отвратительное) волнение, которое жуткие старики испытывают, когда смотрят порно со школьницами: вожделение невинных. Потому что этот парень уж точно невинен. Слово «девственник» практически на лбу у него написано, он неспособен смотреть мне в глаза, его ответы такие неуклюжие, а эрекцию он пытается скрыть, будто это какое-то проклятье. Я хочу усадить его на кровать и разговорить, беру его за руку, но она поразительно холодна и от неожиданности я отдергиваю свою руку. Присмотревшись ближе, я замечаю, что он дрожит, но старается изо всех сил скрыть это. — Ты в порядке? — я спрашиваю. Волна обеспокоенности проходит через мое тело; ее сила пугает меня, и я сдерживаю порыв опять вести себя как мудак. На этот раз я готов к холоду его руки, так что, взяв ее, я веду его к кровати. Он садится на самый край, будто боится самой кровати, но его плечи немного расслабляются. Не желая волновать его сильнее, я беру стул и сажусь напротив него. — Я не хотел быть таким козлом, — говорю я, волнуясь, что мог наезжать на кого-то, кому действительно плохо. — Я просто удивился, увидев здесь кого-то. Наконец, он смотрит на меня и, когда его глаза встречаются с моими, я чувствую, как еще один разряд прошивает мое тело. Внезапно, мне плохо от самой мысли о том, что ему может быть плохо. — Все не так, — он говорит, убирая волосы с глаз. — Я немного разволновался и просто хотел сбежать с вечеринки. Мне действительно жаль. Еще один, легкий румянец окрашивает его скулы, и у меня пересыхает во рту. Я хватаю свой коктейль со стола и делаю большой глоток, надеясь, что он слишком невинен, чтобы понять что творит со мной. — Просто, моя сестра действительно хотела прийти, и, хоть я и не люблю вечеринки, я не хотел ее подводить, — он делает паузу и склоняет голову набок. — Кстати, не думаю, что ты понимаешь значение слова «эксклюзивный». Эта фраза звучит так смело и так непохоже на все то прежнее бормотание, что я не могу сдержаться и смеюсь. Это, должно быть, брат Изабель Лайтвуд: уровень неловкости хорошо это доказывает, а неземная красота закрепляет этот факт. — Извини, — говорит он, смотря на меня застенчивым взглядом. — Это, наверное, было грубо. Я говорил Изабель, что мне не стоило приходить; такое постоянно случается. — Все в порядке… — Алек, — добавляет он с легкой улыбкой. Кажется, будто я сам бы сейчас покраснел, если бы смог. — Алек Лайтвуд. — Все в порядке, Алек. Мне жаль, что моя вечеринка принесла тебе дискомфорт. Я осторожно протягиваю руку, подозревая, что могу испугать его, и легонько провожу пальцами по его ладони. Она грубая и шершавая и, хоть я и должен думать о том, что же не так, все, чего я хочу, это почувствовать, как эта рука пройдется по моей спине или прижмет меня к стене. Алек поднимает на меня взгляд, его глаза такие яркие, и я чувствую, как он напрягается под моим прикосновением, но не отталкивает меня. — Я должен… — начинает он, но я провожу большим пальцем по его руке, и он замолкает, стараясь всеми силами контролировать свое рваное дыхание. Когда я приближаюсь к нему, я все повторяю себе какая это плохая идея. Все не так, как раньше; Алек застенчивый и милый и точно не парень на одну ночь, и я не должен был поддаваться чувствам, которых не понимаю, но я нахожусь под каким-то трансом. Я не могу остановиться. И, к моему удивлению, Алек меня не останавливает. Он не краснеет и не отворачивается, и не убегает в ужасе из комнаты. Вместо этого, он двигается навстречу мне, будто он — пленник тех же опьяняющих чар, пока наши губы не встречаются. Губы Алека теплые и мягкие и, когда я нежно проскальзываю языком между ними, он еле слышно вздыхает, от чего мурашки пробегают по всему моему телу и заканчиваются в подушечках пальцев. На вкус он совсем не такой, как пиво, которое он оставил в моей ванной на раковине, но, скорее, как конфета, которую моя мама прятала от меня, когда я был ребенком: сладкий, и нереальный, и запрещенный. Я наклоняюсь вперед, и тело Алека двигается со мной, он отсаживается подальше на кровати, чтобы мне хватило места. И все же, когда я убираю свою руку с его руки и перекладываю ее на его плечи, чтобы сбросить его куртку, притяжение между нами исчезает. Он прижимает руки по бокам, дрожит еще сильнее прежнего, затем подрывается с кровати так быстро, что я чуть не потерял равновесие и не оказался на полу, у его ног. — Алек, что случилось? — я спрашиваю, мое сердце вырывается из груди из-за его внезапной вспышки. — Я не должен был делать это, — говорит он, встряхивая руками перед собой так, будто пытается что-то сбросить. — Мне жаль, — он пытается пройти мимо меня, но я хватаю его за запястье прежде, чем он доберется до двери. — Подожди, это мне жаль, — я тянусь рукой к столу и хватаю одну из своих визиток. Я просовываю карточку в карман его куртки и отпускаю его руку. — Прошу, позвони мне, — уязвимость в моем голосе удивляет меня, и Алека, должно быть, тоже, потому как он оборачивается. — Магнус, я… — он впервые называет меня по имени, и я бы соврал, если бы сказал, что то, как оно звучит из его уст не вызывает во мне еще один поток раздражающего тепла. — Я не занимаюсь таким, — заканчивает он, слабохарактерно. — Я не, ну ты понимаешь. — Что? — теперь я по-настоящему запутался — Алек что, пытается сказать мне, что он не гей? Он выглядит таким… разбитым, что я просто не могу спорить с ним. Вместо этого, я опять беру его за руку. — Алек, мне кажется, тебе нужно выговориться кому-то. Не только своей сестре. Кому-то постороннему. Просто позвони мне, ладно? Кажется, я слышу очень тихое «ладно», прежде, чем он ускользает за дверь назад, на вечеринку, но я не уверен. Не желая выходить к гостям после того, что тут случилось, чем бы оно ни было, я подхожу к двери и закрываю ее на замок, чтобы больше никто не вошел. Затем, я допиваю свой коктейль, беру телефон и быстро пишу сообщение Джошу о том, чтобы он всех выпроводил, и падаю на кровать, а засыпая, я все еще вижу Алека Лайтвуда.