Два капитана

В их отношениях всё же есть черта, которую нельзя переступать без риска быть побитым. Разумеется, Дания знает об этом. Проблема в том, что она манит его, как домашнее вкуснючее печенье Шве, такая тревожная и полупрозрачная, вызывающая, волнующая, интригующая… Чёрт, Хенрик даже не помнит, чем это началось. Что он сказал, что он сделал? Несколько острых слов. Парочка вызывающих движений. Секунды опасного балансирования на тонкой ниточке – чтобы перевалиться на обычно недоступную сторону уже готовым к драке. Запоминать незачем, во второй раз Бервальд на те же фразы и прикосновения уже не поведётся – лишь раздражённо сверкнёт морскими глазами из-под очков да зашуршит газетой, которую держит открытой перед собой – я, мол, ужасно занят и не могу с тобой разобраться. Хансен скучает по их потасовкам непозволительно часто. Они всегда заканчиваются ничьей. Швеция сильнее, но он, Дания, быстрее, хитрее, он мог бы и побеждать… если бы не замирал, не застывал каждый раз при взгляде на два штормящих моря, солёная вода из которых, кажется, почти заметно умывает лицо, сглаживая лёгкие морщинки постоянной усталости и возвращая былую юность, резкость, пронизывающий кожу свет каждой чёрточке. Ран у Хенрика всегда остаётся больше. Оксеншерна и в этот раз отделался легко – пара синяков и царапин, наливающийся чёрным глаз. Его оппоненту досталось больше – вся его спина иссечена лёгкими порезами. Щиплет просто жутко. Шве царапается, как разъярённый кот. Но на самом деле, не всё так плохо – можно воображать: останутся ли такие же следы на спине Хансена после их первой совместной ночи? Дания уверен, что да. С раннего детства он легко доверят Бервальду обрабатывать раны. Всегда доверял, все эти годы и столетия, даже когда они врагами были – если Швеция приходил и сам предлагал, разумеется. А делал он это довольно часто. Выпустив пар в очередной схватке, он начинал беспокоиться за непутёвого противника и всегда готов был позаботиться о нём, пусть и тайком от не всегда спокойно относящихся к этому правителей. Сейчас между ними всё тихо да гладко. Никаких войн. И Дания, разумеется, доверяет. Оксеншерна никогда не нападает со спины, не его стиль. Почему бы и не отдаться осторожным прикосновениям рук и губ, в таком случае? Глупое верование, оставшееся с детства, - где поцелуют, там болеть не будет. Если Шве всё ещё признаёт это за истину, Хенрик не станет его разубеждать. Хотя, скорее всего, ему просто нравится прикасаться. Хансен задыхается от этой мысли. Он настолько упивается ей, что даже не сразу понимает – Бервальд что-то шепчет тихо и гулко его спине. Будто втолковывает ей, что она должна заживить эти раны как можно скорее, потому что алые полосы на бледной коже заставляют вздрагивать от пугающих сейчас воспоминаний. Дания замирает, застывает, коченеет, чтобы только расслышать слова. Не выдержав, переспрашивает: - Что? Швеция невозмутимо повторяет чуть громче: - Если бы мне было жаль, я бы прополз через пустыню на четвереньках, - пока Хенрик недоумевает, Оксеншерна осторожно касается следующей царапины губами и чуть слышно напевает ей, - забрался бы на самую высокую гору, - ещё одна рана омывается его тёплым дыханием, будто остров счастья, - плыл бы под водой, пока лёгкие бы не лопнули… Только с третьей попытки Хансен понимает – это же чёртовы строчки его песни. Перед глазами всплывает – Шве на сцене, такой неуверенный, неловкий и растерянный, совершенно к ней не подходящий, и как это всё забывается, когда он начинает петь… И мир, целый мир застывает, боги слетают пониже, чтобы послушать, птицы не поют, потому что они не умеют так – правильно, нерушимо, верно. Бервальд не останавливается. Что-то пропуская из песни, чем-то её дополняя, он рассказывает каждой царапине о том, что бы сделал, если бы сожалел о том, что её оставил. Древняя магия? Глупая шутка? Дания теряется. Он не знает. Не хочет знать. Он просто влюблён в это. - Если бы мне было жаль, это была бы совсем другая история, - Хенрик упускает момент, когда Швеция обходит его, сидящего на табуретке посреди комнаты, и пристально смотрит в глаза своими бушующими океанами, выплёскивающимися из глазниц, обдувающими Хансена свежим бризом, приносящими ему на щёки мелкие брызги солёной влаги. Бервальд держит его лицо в своих ладонях, как величайшую драгоценность, как верное оружие. Так волны осторожно поднимают чайку, качающуюся на них, так смахивают пыль с черепов своих предков, так… Острый взгляд ледяной иглой проходит насквозь, до чистой, как колодезная вода, головной боли. - Но мне не жаль, нет. Их губы соприкасаются. Не совсем поцелуй. Не так. Прикосновение. Это про всё, Дания чувствует, Дания просто знает это, смиритесь, – про уютные ночи носом в чужую спину, про раны и просмотр сериалов вместе, про века истории и разделённые на двоих песни. Про предательства, про потери, про войны… про этот поцелуй, который и поцелуем не назовёшь. Про них обоих, про всё, что между ними было и будет. Шве не жалеет об этом. Десять минут глубокой, как океан, тишины ровно в центре комнаты. Око бури.