Мамина сказка...

      Дорогая моя девочка, я долго думал рассказывать ли тебе о тех, самых черных, днях в моей жизни. Нужно ли тебе знать, что твой любимый папа, которым ты так гордишься, которого считаешь чуть ли не Богом, оказывается всего лишь человек. Со своими слабостями, страхами и трусостью. Да, да, трусостью. Конечно, каждому отцу приятно, когда его ребенок просто молится на него, но мне хочется, чтобы ты, солнышко, не молилась идолу, а поняла, что идеальных людей нет. Их не может быть, потому что они всего лишь люди, а не ангелы. Мне совершенно не хочется, чтобы ты потом всю жизнь искала своего идеального мужчину, похожего на твоего папу, да так и осталась одна, не найдя его, потому что его нет и быть не может.       Я очень не хотел, чтобы ты узнала о моем падении на самое дно жизни. И все-таки я решился рассказать тебе о том периоде. Ты спросишь меня зачем? Потому что ты моя дочь, в тебе не только мамины, но и мои гены. И я, часто наблюдая за тобой, видел, что ты поступаешь так же, как поступил бы и я, и мне вовсе не хочется, что бы ты, если, не дай Бог, наступят черные дни в твоей жизни, сломалась бы так же, как сломался когда-то и я. Не повторяй моих ошибок, доченька! Готова? Ну, слушай.       Я выбежал из дома Юлианы быстрее, чем этого хотелось даже мне самому, ведь где-то в глубине души я ждал, что меня остановят, вернее остановит один человек, твоя мама. Меня никто не остановил (наверное я сам не дал никому этой возможности) и я со всех ног бросился к дороге. Поймал попутку и уехал в Москву.       Ехать домой, куда в любой момент мог прийти Ромка, мне не хотелось, и я поехал на работу в морг. До смены оставалось еще полтора часа и это были самые страшные полтора часа в моей жизни. Я все пытался осознать, что мой отец, на которого я был очень обижен, но которого все равно любил, оказался не просто преступником, это я, возможно, и смог бы осознать, он оказался преступником, который публично обвинил меня в своих преступлениях. Я не понимал, как такое возможно. Ведь я же его единственный сын, других нет, и, наверное, уже никогда не будет. Больно было так, что казалось сердце сейчас разорвется.       А Кира? Она же любила меня, говорила, что готова ради меня на все. Любила и подставляла, подделывая мою подпись? Как это? Как такое может быть? Это месть за измены? Или ее любовь была сплошным обманом, и четыре года своей жизни я выбросил на помойку, терпя ее ревность, ее несносный характер, ее экзальтированную скандальность и снобизм? А мама? Она что, прожила всю жизнь с закрытыми глазами? Или она тоже в одной шайке с отцом и плевать хотела на то, что из меня сделали козла отпущения? Мама… Неужели и маме я не нужен? Никому не нужен! И той, которая, казалось бы, добра ко мне, я тоже, как выяснилось, не нужен, она даже не позвонила.       Хотелось если не сдохнуть, то напиться до поросячьего визга и все забыть, тем более, что спирт стоял в большой стеклянной бутыли практически бесконечный.       Не осуждай меня, девочка. У меня не просто из-под задницы выбили стул, там хоть можно упасть на пол, у меня из-под ног убрали землю, и я даже не повис в невесомости, я провалился в яму без дна. Я все летел и летел в бездну, и конца не видел. Больше всего на свете мне хотелось уснуть и не просыпаться уже никогда.       Да, именно так и бывает со всеми: первая рюмка, чтобы заглушить боль, вторая чтобы все забыть, третья — потому что двух уже мало. А когда просыпаешься гудит голова и снова все вспоминаешь, и спешишь влить в себя первую, после пробуждения, чтобы не было стыдно, и вторую, чтобы все забыть, и третью, потому что двух уже мало.       Я, наконец, упал на дно той самой бездны, в которую летел. Три недели, три долгие недели я пил. Не мылся, не менял одежду, почти ничего не ел, только пил, а напившись, как свинья, позволял себе плакать над своей изломанной жизнью и жаловаться на нее покойникам.       Как это не покажется странным, с мертвыми мне было проще, чем с живыми. С покойниками я говорил, обмывал, одевал и гримировал их. Я им даже завидовал — лежат себе, успокоенные, и ничего у них не болит. А вот если приходил Ромка, я притворялся спящим, не желая ни слушать его ни ему отвечать. Если приходила Катя, я старался обидеть ее, как можно сильнее, чтобы у нее пропала охота ко мне приходить. Однажды я так сильно ее оскорбил, что у нее лопнуло терпение.       Я уснул в морге, а проснулся уже в больнице. На окнах были решетки, мои руки были привязаны к железякам, вмонтированным в кровать, а в мои вены капал уже не спирт, а что-то вымывающее его и его последствия. На диванчике, свернувшись клубочком, спала Катя, а на кресле, стоящем рядом с постелью, тихо плакала моя мама.       Доченька, не знаю, имеешь ли ты право меня осуждать, но даже если такого права у тебя нет, то все равно — прости. В свое оправдание я могу сказать только то, что я действительно думал, что я никому не нужен. Никому на всем белом свете. Я ведь не знал тогда, что наша мама меня любит, что я ей нужен. Я понятия не имел, что пройдет каких-то девять месяцев и я стану папой. Прости, девочка, я не знал, что ты уже есть.

***

      Я звонила Андрею без конца, но его мобильный отвечал холодным металлическим голосом, что абонет находится вне зоны действия сети.       — Макс, ты не можешь засечь мобильный Андрея?       — Катюша, ты меня ни с кем не перепутала? Я маячок ему в мобилу не ставил.       — Господи, только бы он не поехал к отцу или к Кире выяснять отношения. Он же нам всю операцию провалит. — Николай без конца что-то жевал. Он всегда, когда нервничает, жует что-то.       — Коленька, Андрей, конечно, непредсказуем, но подставлять нас не станет, скорее всего пьет где-то сейчас, если не пытается броситься с моста в реку. Ох, Катюха, прости, — заметив, что мне стало дурно, быстро прибавила Юлиана, — это я так, для красного словца. Ничего он с собой не сделает.       Наконец, около одиннадцати ночи, позвонил Роман: — Все в порядке, Андрей в морге, — телефон выпал из моих рук.       Сознание возвращалось ко мне медленно, словно из-под толщи воды до меня вначале донесся неясный гул, затем голоса, которые я даже начала различать.       — Катька, ты же знаешь, что Жданов в морге работает, чего в обморок хлопаешься? — сердитый голос Коли.       — Это я виновата, какого черта про мост и реку брякнула? — виноватый Юлианы.       — Отойдите, я плесну на нее воду, — а это, как всегда деятельная, Шурочка.       — Не надо, я в порядке, — заговорила я.       Для меня начались трудные дни, дни диссоциативного расстройства.* Одна часть меня была рядом с друзьями, радовалась нашим успехам, огорчалась небольшим неудачам. Другая — ежеминутно, ежесекундно находилась рядом с Андреем. Мне до сих пор непонятно, как я все это выдержала. Если бы не Юлька с Шурочкой, да не Ромка с Колей, мне кажется, что я бы сдалась, сломалась, как Андрюша, потеряла бы себя и его.       Я попробую разложить все по хронологическим и логическим полочкам, но ты уж меня, мой дневник, прости если вдруг понесу какой-нибудь бред. Я ведь и сама была эти недели, как в бреду.       Назавтра после исторического бегства Андрея, мы с Ромкой поехали в морг. Я боюсь покойников, панически боюсь, вернее боялась, больше не боюсь. Потому что еще больше, чем я их боялась, я любила этого несносного Жданова. Мы договорились, что Роман позовет Андрюшу, а я буду ждать снаружи, но ничего не получилось.       — Кать, он на меня не реагирует, как будто не слышит, делает вид, что спит. Он и на тебя не среагирует, может не пойдешь? Он в хлам пьяный, — сказал Малиновский, выйдя из-за страшной двери.       — Ну, это мы еще посмотрим, — я страшно разозлилась.       Черт побери, не одному Андрею плохо сейчас. Я вон тоже с родителями в ссоре, даже ушла из дома, но я же смогла жить дальше! И он сможет. Да, мне помогли друзья, и ему нужно просто доказать, что он не один, что и у него есть друзья. Ромка, Юлиана, Шурочка, я, в конце концов! И он сможет жить дальше.       Это хорошо, что я разозлилась, я, когда злая, не такая трусиха!       Первое, что неприятно поразило меня в морге, был запах. Очень специфический и противный, он преследовал меня и потом, до самого дома, пока я не приняла душ и не переоделась, я слышала этот запах.       Что я могу сказать? Я потерпела фиаско, Андрей, кажется, вообще меня не заметил. Зато я преодолела свой страх! Я видела трех покойников и могу сейчас хоть под присягой сказать — они не кусаются. Лежат себе, закрыв глаза и не вредничают.       С того, дня я, как на работу, ходила в морг. Я дала себе слово достучаться до Андрея. Видит Бог, как это было непросто. Иногда он делал вид, что спит, иногда хамил, иногда матерился, а однажды даже пытался меня физически вышвырнуть, но я все равно каждый вечер приходила к нему. Я рассказывала ему, как он нам нужен, как мы все ждем его возвращения. Я засунула свою гордость подальше и сказала ему, что он нужен мне, что я вообще не представляю, как дальше жить, если он не вернется.       Все было напрасно! Временами мне казалось, что я так больше не могу, что я готова сдаться, пусть живет, как хочет, но наступал следующий день, и я снова шла к Андрею.       Пятого ноября мы успешно провели операцию по внедрению в «Зималетто». Об этом нужно будет написать чуть поподробнее, как и о том, что со мной случилось. Но это уже завтра. Очень хочется спать…