Прокаженные

Мой день начинается с громкого хлопка, словно кто-то дает мне пощечину, и я тут же вскакиваю с кровати. Причем вскакиваю скорее как вампир из своего гроба, чем как человек, встающий с кровати. Пару минут я даже не могу нормально глаза раскрыть. Головная боль стала обычным делом. Подушки тут набиты каменной породой — иначе как еще объяснить, что каждое утро мне словно по голове молотком стучали. У меня забрали телефон, таблетки и самоуважение. После того, как я встаю, за мной тут же начинают наблюдать пара сотен глаз через камеры. Если я хотя бы дышу не в ту сторону, то тут же набегают санитары. Они не подходят ко мне ближе, чем на метр. Рассерженные, не выспавшиеся. В этом мы с ними похожи. Ем я отдельно от остальных, словно в карцере, и постоянно ловлю себя на мысли, что поговорить с ложкой или вилкой уже не кажется мне таким безумием. Через окно я вижу «нормальных» пациентов: депрессивные девочки-подростки с перевязанными запястьями, старики с болезнью Альцгеймера и пара Иисусов, спорящих между собой, кто из них самозванец. Странно, что нет ни одного Наполеона. Самое унизительное из всего этого — душ. Почему-то мне нельзя нормально мыться одной, потому что, видимо, так много людей смогло задушить себя шлангом или разбить голову об резиновую уточку — фиг поймешь! Два раза в день — утром и вечером — я посещаю главного врача. Кажется, ко мне относятся с крайней осторожностью. Я это поняла еще в первый день, когда у меня отняли таблетки и запретили более заниматься самолечением. Как будто я занималась «лечением»! Я пыталась заглушить симптомы, а не боролась с причиной. Кроить череп или пить таблетки в энном количестве? Выбор не велик и вполне очевиден. Из-за отказа от таблеток мой разум стал более восприимчив, открыт и, естественно, более открыт для чужих эмоций. Радиус пространства людей стал нестабилен, а само поле проявлялось ярче и давало более ощутимый побочный эффект. В один из дней я столкнулась с девочкой, которая пыталась покончить с собой из-за несчастной любви или какой-то другой незначительной чуши подобного характера. Естественно я налетела на нее буквально лоб в лоб. Наши тела через одежду соприкоснулись. Не тот же самый эффект, что после моего мини-эксперимента с Даффом. Я почувствовала ее переживания, как если бы они были моими собственными. Девочка не поняла, почему я так отпрянула или почему мне стало невыносимо, но я напомнила ей обо всем, когда начала грызть запястья зубами, выкрикивая то-то вроде: «Как могла моя лучшая подруга отбить мою единственную в мире любовь?!». В другой день я старательно скрывалась в своей палате, прячась под кроватью. Перед этим я столкнулась полями с мужчиной, прошедшим войну, и мне начали видеться самолеты и взрывы. Я лежала под кроватью, держась за голову обеими руками, стреляя взглядом в каждого человека, который пытался со мной заговорить. Эффект длился пару часов. За это время я успела настолько свыкнуться с этой ролью, что не заметила медсестру, которая на вытянутой руке вколола мне какой-то препарат. Я заснула через пару секунд. Очнулась, когда за окном было темно, привязанная к кровати. — Интересно, какого же там… на воле? — я задумчиво мяла свой белый халатик, сидя по утру в кабинете врача. Доктор никоим образом не собирался меня утешать, хотя мне и хотелось плакать так, как никогда до этого не хотелось. Я прекрасно понимала, что все из-за проклятых таблеток, от которых меня вынудили отказаться. Я уже подумывала над тем, чтобы обменивать лекарства у других пациентов. — Так же. Вас не было там всего четыре дня, Элинор. Казалось, что я наскучила ему. Мои истории многим могли показаться попросту бредом. Вчера мы говорили о моей семье, в особенности, о моих отношениях с матерью. Эта был пустой разговор. Все, что мне хотелось сказать, можно было бы уложить в пару емких фраз: «мне было бы так же и без нее», «ей плевать на меня, но не на белый забор соседки». Что-то в таком духе. До этого он спрашивал, что я чувствую к разным людям. «Ничего, — тогда я говорила спокойно, — кроме необходимости бежать подальше от них. Люди причиняют боль своим присутствием». Уверена, он подумал, что у меня что-то вроде психологической травмы из-за развода родителей. На самом деле боль моя была связана лишь с руками. Люди, протягивающие мне свою руку — самый страшный из моих ночных кошмаров. — Четыре дня все равно, что четыре года, — меланхолично отозвался мой голос по кабинету. Я развалилась на стуле, расставив ноги. Мой взгляд был направлен в пол. — Мне нужен прозак. Хотя бы прозак. Я повторяла это два раза в день, каждый раз, как приходила и каждый раз слышала только один ответ, но почему-то надежда не угасала. Я чувствовала себя одиннадцатилетней Элинор Гримм, которая отчаянно пытается объяснить в обычном стационаре, что проходящие мимо люди страшнее любого чудища из-под кровати. Никто не слушал малышку Элинор. Ей давали лишь один ответ на каждую фразу, каждую мольбу. — Мы не можем выполнить вашу просьбу. — Каждый раз лишь только эта фраза. С трудом я заставляла себя осознавать, что так бы ответил каждый на его месте, что никто не может просто поставить себя на мое место. Я снова начинаю играться со своим халатом, то связывая ленточки, то развязывая их. Красные полоски от ремней на запястьях придавали моим рукам особенно трагичный вид. Мысленно я переносилась в какое-то далекое место, где не было ни одной живой души, где я могла бы ходить, где захочу, и когда захочу. До одури я ненавидела эту свою привычку. Отстраняться от разговора. Скрываться за стенами своего безумия. Доктор сиял лысиной на солнце, отвлекая меня от миловидных ленточек. С виду он был приятным человеком, пожилым, с выразительным взглядом и вечно опущенными к низу губами. Пространство было умеренным — примерно четыре шага — но из-за отказа от лекарств даже такое расстояние заставляло меня содрогаться. Я уже переставала видеть людей, видела лишь только поля вокруг них, синусоиды эмоций, кривые ярости и боли. Говорят, что люди забывают плохое — так устроена наша память, но они опускают, что боль остается навсегда. Плохие эмоции оседали где-то глубоко внутри пространства, в его сердцевине, и отдавали в ней рябью. Сложно сказать, что произошло с доктором, но его что-то неимоверно гнетет. Внутри него боль и ярость сплетались воедино тугим узлом, не давая себе и шелохнуться. Давняя обида разъедает разум. — Мы в прошлый раз говорили о снах. Вам тоже сняться сны, Элинор? О, точно. Сны есть отражение нашей действительности, просто просеянные через сито сознания и памяти. Образы и мысли во сне были четким отображением пережитого дня, того, что ушло на второй план в реальном мире, однако было выдвинуто вперед в мире грез. И я часто думаю о снах, думаю, какого это видеть сны. У меня было одно воспоминание, которое проносилось в моей реальности и выходило на первый план во сне. Воспоминание того, как закончилась моя мирная, нормальная жизнь. До мельчайших подробностей я помню, как поправляю два банта апельсинового цвета у себя на голове. На ощупь они были, словно из парусины: плотные, шелковистые. Мои родители сидели на кухне и пили кофе, которое я тогда выносила, если только в кино, и разговаривали о каких-то пустяках. Помню, как отец тогда встал и вышел, а моя мать только и хлопала ртом, как рыбка. В прошлом это казалось мне крайне невинным. Я была более упитанной, чем сейчас, скорее даже обычной, среднестатистической такой. У меня как раз выпали последние молочные зубы, я слегка шепелявила. Накидываю на плечи темный плащик из непромокаемого материала и хватаю в руки мяч. Моя жизнь почти идеальна. Спускаясь по лестнице, я думаю, как прекрасно было в школе. Блондинка рассказывала мне много историй, таких загадочных, но таких понятных, когда она говорила о них. Странно, что я не могу вспоминить имени или внешности, но сами истории были просто удивительными. Я каждый день слушала ее, не проронив ни звука. Говорила я, считай, только со своим соседом. Дафф Янкей и в детстве был крайне замкнутым худощавым парнем. Со мной было иначе. Мы играли вместе в прятки или же кидали друг другу мяч, когда разговаривали. По детской наивности, я и не подозревала из-за чего Дафф ходит только в длинных водолазках и штанах, даже когда на улице жарко. Мне и в голову не приходило, что дома могут сделать больно. Когда же я подошла к его двери, то услышала страшный шум. Чьи-то громкие вопли сопровождали каждый лязг бьющейся посуды. Такое было не впервые. Я была хорошей девочкой и слушалась старших, особенно, Даффа, который был старше на несколько лет, и всегда говорил мне, что если в его доме шумно и слышится звук битого стекла, то я должна немедленно бежать домой. Я так и поступила, кинулась со всех ног, выронив мяч. Пухлой ножкой я споткнулась об него, перекрутилась в воздухе и налетела на что-то. Затем все как в тумане. Мысли тут же начали путаться. Я пыталась позвать на помощь, но не вспомнила ни одного имени. Мне было страшно окликнуть Янкей, так что я просто тихо ныла себе в куртку, пока не отключилась. Моя мать выбежала почти сразу, начала звонить отцу. Сквозь тьму я слышала, как она кричала на него. — Мне не снятся сны. Я никогда бы не рассказала о том, что в глубине моего сознания скрывается лишь этот день. День, который был последним нормальным днем в жизни Элинор Гримм. — Пусть так, — мужчина выдыхает так, словно это его последний вздох. — Тогда поговорим о вашем детстве. Как вы считаете, когда начались ваши… отклонения, назовем их так. Закатываю глаза. «Отклонения»! Словно я не чувствую эмоции людей, а просто путаю буквы местами или имею плохую память. Бывает настолько плохо, что даже смешно, но это было даже слишком, чтобы смеяться. Однако это был вполне резонный вопрос. На него я могла бы ответить с точностью до секунды, но такая подробность только вызовет лишние подозрения. Я театрально закатываю глаза, отрываясь от завязок, и будто бы начинаю вспоминать что-то. В следующую секунду я чувствую волну, слабую, но неприкрытую. Нечто почти ощутимое проходит сквозь меня, оставляя осадок разочарования и скуки. Это отличалось от Френка, которому было попросту все равно. Его поле совпадало с моим мнимым скепсисом. Это же отдавало горечью разочарования. Меня явно раскусили. — Одиннадцать лет назад, — отвечаю я в ту же минуту. — Это точно. Он перелистывает мою медкарту, больше похожую на шеститомник научного трактата по объему и записки сумасшедшего по содержанию. Проходит более десяти долгих секунд, пока он находит нужную запись и, протирая очки, начинает вчитываться. Я смиренно сижу на стуле, словно послушная болонка на цирковой арене. — Да, да. После падения на асфальт? — Киваю. — Трагическая случайность. Помню, как мой коллега из госпиталя рассказывал о девочке, которая не могла видеть людей после обычной операции по зашиванию легкой раны на голове. — Закатываю глаза так, что мышцы начинают гудеть. Если бы я не вслушивалась, то решила бы по его интонации, что он сообщает о блюде дня в каком-нибудь семейном ресторане или читает прогноз погоды. — Вы, наверное, переживаете из-за развода родителей сразу после вашей выписки. — Ничуть. Молниеносно, потому что правда. Наоборот, я была в определенной степени счастлива, надеясь и веря, что теперь моя жизнь изменится в лучшую сторону. В моих мечтах отец сажал Элинор в свой автомобиль травяного цвета, закидывая на заднее сидение вещи, после чего отъезжает с парковки нашего дома. Моя мать стоит на пороге, в руках у нее очередной сверток глянца, а в глазах неподдельная тоска и осознание того, что же она натворила. Я машу ей на прощание рукой — больше мы никогда не увидимся. Но реальность оказалась куда жестче, чем я могла себе представить. На самом деле мой отец уехал, когда маленькая Элинор Гримм легла спать, не сказав ей и слова на прощание. А на утро ее мать сидела с чашкой кофе в одной руке, а в другой она держала мобильник. Она разговаривала с одной из своих подруг и на ее лице была смесь радость и паники. Ее пространство показывало гамму эмоций, но доминировал страх будущего. Но, как говорится, дерево не тонет, и моя мать быстро оправилась. Через неделю она снова носила высокую бабетту, каблуки с лакированным носами и зауженные в талии платья. От нее снова пахло вишней и ментоловыми сигаретами. Была лишь только одна разница между ней прошлой и настоящей: больше она не обращала на свою дочь и капли драгоценного внимания. «Я бы хотела себе другую дочь, — начала она однажды, накладывая мне овсянку за завтраком. — Дочь, которая бы приводила домой друзей, говорила о мальчиках или хотя бы разговаривала. Но знаешь же, Элинор, моя судьба трагичнее. Я хорошая женщина, правильная, поэтому я буду поддерживать тебя, но не думай, что буду потакать тебе в твоих детских капризах». После одной из таких тирад она оставила меня дома на несколько дней одну. Тогда я поняла, что одиночество — мой самый лучший друг, а дверь — самый надежный товарищ. Годы шли, и все явственней понимала, что моя мать не одна из тех женщин, которые любят своих детей просто так. За малейший проступок она могла устроить истерику, как настоящий буйно помешанный, говоря, что судьба ее самая трагичная, и даже Шекспиру не снилось такая драма, какая постигла ее. В детстве она то и дело скатывалась в депрессию, а когда я повзрослела, она тут же начала говорить, что во всем виновата лишь я одна. Даже не представляете, какой это стресс для ребенка. — То есть вы утверждаете, — голос доктора стал холоднее, острожнее. Он тщательно выбирал слова? Во рту у него пересохло, на лбу выступили испарины. Волны его эмоций показывали волнение, хотя тут и без всяких там волн было все яснее ясного, — что до событий одиннадцатилетней давности вы были… нормальной, если можно так выразиться? Киваю. Глаза его чуточку округляются. Он делает пару спешных записей в блокноте, обводы другие в круги. Что я сказала не так? Я же помню, я была хорошей, дружелюбной девочкой. У меня была уйма друзей. Я общалась буквально со всеми. Не было ни одного, кто бы посчитал меня странной. Ну, кроме Даффа, но, видит Иисус, рыбак рыбака просто распознает на раз-два! Мужчина привстал со своего кресла, обходя кабинет по стоянке, выдерживая пространство, я же сдала колени в грудь. Он вытер лоб носовые платком, после чего снова обратился ко мне, но уже серьезней и уверенней. — Могу ли я быть с вами откровенен, Элинор? — Что за вопросы, Док? Конечно. — Даже меня на пот прошибло. Атмосферу в комнате можно было ножом резать. Врач прошелся еще пару раз взад-вперед, наконец, успокоившись, и снова сел на свое место в паре метров от меня. Я чуточку расслабилась, но бдительности не потеряла — мало ли что. — Ваш случай, ваше восприятие ситуации, как и ваша манера держаться — уникальны. Если бы не врачебная этика, то я бы сказал, что восхищен вашим способом самозащиты. Наркоман, параноик с признаками шизофренического расстройства, проблемами с родителями и заменой воспоминаний, но при этом вы, в остальном, нормальная! Ваше поведение не выходит за рамки принятого, вы не опасны для окружающий. Но, Элинор, я должен разрушить эту стену, показать вам правду. Вы осознаете, что зависимы от препаратов, которые методично принимаете уже более пяти лет? На его лице, да и в пространстве искренне желание помочь и жажда пожалеть меня. Я опешила от этого. Нет, он не верил в мою повышенную эмпатию, не хотел даже подумать над этим, но чем-то я задела его за живое одной лишь медкартой. Конечно, я понимала, что зависима, но не только от таблеток. Я зависимо от состояния, когда не нужно бояться выходить на улицу, чтобы не словить приход. Никто и никогда не сможет понять меня, ведь в медицине такие случае не фиксируются, а может такие как я и были, но им так же сказали «маниакальная шизофрения» или «паранойя». И те, как идиоты, верили врачам, но не я. Я живу с этим уже два десятка лет. Меня не переубедить. В детстве я считала, что это нормально. Нормально иногда плакать за другого, чувствовать тоже, что и другие. Я называла себя волшебницей, считала, что так и должно быть. Но, когда я говорила об этом, то меня перебивали: «Элинор такая шутница». Оказалось, что все вовсе не так, что я такая одна среди других нормальных, которые чувствуют только то, что чувствуют сами, и лишь смутно догадываются о том, что на душе другого. Воспоминания меня подводили: я плохо помнила детство, а своих друзей и подавно. Все, как в тумане. Но я помню, как мне стало в один момент одиноко, когда я все поняла. Это словно бы черная дыра, в которую попала только я. Считай, пожертвовала собой, чтобы другие могли быть обычными, нормальными людьми с лишь своим эго. — Да вы что? — закатываю глаза. — А небо случайно не голубое сегодня? Что-то менее очевидное можете сказать, док? Я задела его своими словами. Он был крайним образом оскорблен, даже опечален тем, что я так бурно отреагировала. То есть я отреагировала одновременно и бурно, и нет. Я будто бы была в центре торнадо: вокруг меня все рушится, а сама я невредима. Он сел поудобнее на свой стул, чуточку придвинулся ко мне телом, смотря прямо в глаза. Да, он злился, раздражался, но все равно думал, что мне необходима его помощь. О нет, это вовсе не так. Мне нужен прозак, нейролептик и моя комната. — Зависимость нужно лечить, Элинор, — он помялся на стуле, подбирая слова. От него пахло сигаретами. И он еще смеет говорить мне о зависимости? Лицемер с докторской. — Именно ваша зависимость и подталкивает вас вредить себе. — Бред несете, док. Комната начала становится невыносимо душной и тесной. Я понимала, что все это творится лишь в моей голове, но мне все равно некуда было бежать от страха. Тело сковало, как будто цепями, а глаза начали метаться в разные стороны. Пот заливал мое лицо. Вакуум в моих ушах не пропускал ни одного звука: доктор говорил что-то, но я никак не могла прочитать по губам. Что-то про воспоминания. Дверь в моем сознании открывалась со скрипом. Из нее на меня смотрели глаза, сотни чужих глаз, осуждающих меня. Захотелось закрыться от них, сбежать, но, ни телом, ни разумом я не могла скрыться от тревожных мыслей. Казалось, я слышу, что мне говорят и осознание этого отравляет меня, но в тоже время я ничего не слышала, и это было облегчением. В секунду тело само подскочило со стула. В голову ударяли волны пространства дока. Негодование. Смятение. Легкий шок. Пытаясь дышать через рот, я только хуже делала — легкие будто сдавило. Невероятное чувство охватило меня, такое было уже однажды, но не так. Это словно отторжение. Все мое существо отторгало то, что мне говорили. Тело обмякло, и я упала мешком на пол, вздрагивая от каждого удара сердца. Дверь все никак не закрывалась. Глаза смотрели на меня, не понимали. «Элинор такая странная, мне страшно, когда она на меня смотрит…»

***

Проснулась я в холодном поту, привязанная жуткими ремнями к кровати. Напротив меня сидела бабулька лет шестидесяти с прической, жутко напоминающей мне коробку с попкорном, и странными очками. В линзах очков я разглядела еще более худую и адски страшную версию себя, а казалось бы, куда же страшнее. Мои глаза как-то неправильно глубоко впали в череп, выражение лица измученное, настороженное. Волосы такие, словно я пыталась выдрать их. Большую часть того, что было после моего приступа, я, разумеется, не помнила или помнила, но крайне смутно. К примеру, я абсолютно не понимала, почему я привязана к кровати. У меня, конечно, была слабая надежда на то, что я буянила и бесилась. Тогда бы мне просто обязаны были бы вколоть транквилизатор, чтобы я хоть чуточку успокоилась, но, судя по ноющей боли в висках и туннельному зрению, мои надежды себя не оправдывают. Я не знала, что снилось мне, пока я была в отключке, да и после, но я точно знала, что когда меня скручивали, то я кричала, чтобы они хотя бы надели перчатки. Это было крайне важно, потому что прямой контакт вполне мог бы меня прикончить. Ну, нет, я не развожу драм. Скорее всего, меня бы просто надолго отключило, я бы впала в трагическую кому, как героиня сериала, и еще бы семьсот серий кряду каждый человек, который когда-либо меня знал, приходил бы и спрашивал, а поправлюсь ли я. Так и вижу, как моя мать в черной вуали, черном платье и розовых каблуках стоит напротив моей койки и плачет, и ноет, и врет о том, как ей жаль. Ну да, ладно, хватит придаваться мечтам о смерти. Сестра подняла на меня свой взгляд. Пространство ее составляло примерно полметра и включало в себя синусоиды материнской заботы, крайнюю озабоченность и желание меня откормить. Ни дать, ни взять — бабушка из типичного ситкома. Мне так и казалось, что сейчас она достанет лоток с пирожками и начнет сетовать за мое замужество на сыне кузины ее подруги по колледжу. — Ну и напугали же вы нас, — выдохнула она. — Доктор Драйзер попросил не давать вам медикаментов (ну кто бы сомневался!), так что мы с сестрами старались вас успокоить, но вам только хуже становилось. Таких буйных уже давно не было. Подозреваю, что, пока меня успокаивали, то несколько раз вошли в мое пространство и меня просто не отпускало от их же эмоций. Там был парень с адреналиновой горячкой? Нет? Тогда откуда объяснить мое почти прошедшее желание всех прикончить? Наверное, это мои базовые настройки проявились, когда даже самые сильные побочные эффекты от лекарств окончательно ослабли. — Не нужно было меня трогать. Все прошло бы само, — отозвалась я. Черт, как же болит горло. Похоже, я сорвала голос, потому что им можно было бы доводить людей до суицида. Все равно, что по стеклу чиркать. — А вы накинулись на меня, а у меня эта… ну… — Гиптофобия, — почти молниеносно подсказала мне старушка. Я бы точно кинула ей респект, но руки связаны, так что я просто подмигнула ей: — В точку, сестра. К слову сказать, правильно ли звать ее просто сестрой, а не медсестрой? Религиозное значение этого слова сильно пугало меня, и без того параноика, без пяти минут пятна на асфальте. Вдруг за неправильную терминологию я буду гореть в аду? Без лечения мне совсем уже худо, раз я думаю об адских муках. Я попыталась взглядом найти на форме бабульки крест или что-то походящее на него, но ничего такого не обнаружила. Все же, мне стоило бы выяснить фамилии персонала, а то всех звать «сестрами» да «доками» как-то слишком в стиле девяностых годов. Уставившись в потолок, я начала думать о том, как же сложно быть ненормальной в мире тотальной нормальности. Даже эта мило выглядящая женщина косо смотрела на меня только потому, что я не такая, какой должна быть (конечно, возможно, все дело было лишь в том, что я привязана к кровати ремнями, а на моих губах засохла кровавая пенка). Ну, вот сами подумайте, молодая особа за двадцать из спального района и не официантка? И даже не образцовая героиня из фильма «Красотка» или очередной адаптации «Золушки»? Конечно, это максимально не вписывается в образ, который все уже давно сложили. Я должна быть туповатой девицей легкого поведения (кстати, я бы не отказалась быть именно ей), но увы — я та, кто есть, эмпат-неврастеник. В глазах начали появляться какие-то полупрозрачные червяки, обман зрения и символ всего того, что творится в моей голове. Просто приглядевшись, можно заметить, что они распадаются на пузыри и начинают кружиться в танце. Это даже в какой-то мере завораживает. Как только я начинала моргать, то все тут же складывалось в первоначальную картину и повторялось раз за разом. Что-то вроде вечного двигателя. Из любопытства я моргала каждые пять секунд в надежде увидеть что-то новое, но все было так же, как и в самый-самый первый раз. Пухлая медсестра все так же косо посматривала на меня, записывая оценку моего состояния. Жаль, что я в этом поучаствовать не могу. «Оцените свое состояние от одного до десяти, где единица — состояние, граничащее со смертью» — минус сто. «Эмоциональное состояние от одного до пяти, где пять наивысшая степень счастья, а единица — безразличие» — единица с половиной (все же меня этот мир подбешивает, так что это не полное безразличие). «Какое число более других походит на вас?» — шестьдесят шесть, потому что это не число зверя, но могло бы им быть. Ух! Это так тонизирует! Надо будет составить такой списочек и для Даффа, а то у парня совсем радости в жизни мало. Рожа кирпичом да сборище придурков под боком: от такого не мудрено и в ящик сыграть. — Вас развяжет доктор, когда придет с осмотром, а пока приходите в сознание, дорогая. Казалось, она меня не переносит, хоть это было и не так, просто ее тембр голоса был установлен в тот режим, который можно назвать только «материнский: «делай, что хочешь». Этот тот самый тип голоса, который как бы дает тебе понять, что ты обидел единственного человека, который тебя любит и ценит просто так, а сам ты неблагодарный, но она прощает тебя, и ты можешь поступать по совести. Тот самый голос, после которого хочется только сдохнуть. Думаю, она тоже мать, поэтому и говорит таким образом постоянно. — А когда осмотр? — Я в этом собаку съела, так что тут же делаю голос не низкий, не высокий, не громкий и не тихий. Средний такой голос. — Мэм… Все же правильно, что я добавила эту «мем», а то бы кто знает, что могло случиться. Не хочу я показаться невежливой перед совсем незнакомой мне женщиной, которая может дать мне таблетку Прозака за хорошее поведение. Да и пространство начало влиять на меня, из-за чего я крайне размякла до некоторых проявлений внимания. Был бы тут Янкей, попробовала бы снова прикоснуться к нему. Что-то мне подсказывает: если я смогу прикоснуться к нему, то смогу прикоснуться к любому. А это какие возможности! — Через четверть часа, милочка. Вы проснулись как раз вовремя. От ее «дорогой», «милочки» и прочего у меня уши в трубочку скручиваются, не говоря уже о том, что любые милые прозвища вызывают у меня невероятные приступы рвоты. У меня была целая четверть часа, чтобы хорошенько обдумать, сколько же это «четверть часа»? Четверть, то есть четыре части? Или правильно говорить «читвердь» и тогда нужно отталкиваться от того, что нужно что-то прочитать на твердой поверхности? Или все же «чэдверть», где Чэд — это чье-то имя. И этот самый Чэд что-то будет вертеть? Слишком сложно. Моя голова еле поворачивалась в стороны, из-за чего я могла хорошо наблюдать только потолок да часть стены, но и уходящую старушку я так же разглядела. Все же она довольно велика для этой комнаты, как по мне. Или лучше называть это палатой, а не комнатой, ведь я в больнице? Я слишком много думаю о мелочах последнее время. Наверное, мой мозг пытается систематизировать информацию, а, может, ему просто непривычно работать без лекарств настолько долго, как сейчас. Это его крик о помощи, что-то вроде перегрузки системы. — Знаете, я бы хотела позвонить, — начала я. Есть одна мысль, которую я теперь выкинуть из головы не могу. Есть только пара человек, которые могут знать наверняка, что же произошло одиннадцать лет назад. Но звонить мне хочется только одному, Королю Кирпичу. — Вопрос касается моего лечения. Сестра… медсестра посмотрела на меня, помялась, но так и не дала ответа, а просто вышла в коридор. Чтож могло быть и хуже — она могла вовсе ответить отказом, а тут есть некая таинственная неопределенность момента. От скуки я начала напевать дурацкий мотив песенки «Hickory Dickory Dock», которую услышала давным-давно на уроке. Это было настолько давно, что только мотив от песни в голове и оставался, но до сегодняшнего дня я и не вспоминала о ней. Все же она была просто невероятно приставучей, не мудрено, ведь она была специально придумана для запоминания произношения. Через пару минут старушка вошла ко мне с моим же мобильником, развязала одну руку и быстро сказала: — У тебя пять минут, а затем я заберу мобильник, во чтобы то ни стало. Вау, кажется, я ей понравилась. Что ж, как удачно, что Дафф Янкей у меня на быстром наборе. Что тут у нас… несколько пропущенных звонков и сообщений? Потом посмотрю. Сейчас важно дозвониться до моего друга детства, который не просто так зовется, и расспросить за пять минут. Пошли гудки. Я даже не представляла, с чего начну. Стоит ли мне вообще говорить что-то вроде «привет»? Глупо здороваться так, будто ничего не случилось. На это попросту нет времени! Гудки все шли, а я была готова биться головой об стенку — правильно все же меня связали по рукам и ногам. Я даже не могла приложить телефон к уху. Мне пришлось держать его на уровне груди и включить громкую связь (поправочка: я держала его на месте, где могла бы быть грудь, но у нас с ней как-то не очень срослось). Я реально нервничала, блин, так и нормальным человеком стать можно. — Гримм? — внезапно его голос прервал мои мысли. Дафф был будто бы сонным, а, возможно, все дело было в связи: тут она была крайне странной и ловила кое-как, но он был так же и обеспокоен. Это чувствовалось в голосе, даже в его голосе. Пропущенные сообщения и прочее, наверное, он уже думал, что я решила полетать. — Гримм, что случилось? Как там у твоего отца? На вздохе я чуть слышно простонала. Голова налилась свинцом после мыслей о том, что я действительно могла бы сейчас быть в тихом семейном кругу моего отца. Но я была прикована к кровати, еле дышала и старалась делать вид, что со мной все «в порядке». Я даже не сразу нашлась с ответом, прошла пара секунд, пока до меня дошло, что я говорила Даффу. Совсем забыла, что наврала ему о месте моего недельного заточения! Так, ладно, дыши полной грудью Элинор Гримм, и не забудь: лучшие друзья лгуна — детали. — Да так, довольно тоскливо. Кев постоянно показывает мне эти медицинские справочники, боится меня заразить какой-то древней болячкой, которая у него имеется, но врачи так и не обнаружили ее. Да и связь фиговая, — после этого я вздохнула абсолютно театрально, даже слишком фальшиво. Хорошо, что Янкей совсем не разбирается в интонации голоса, мимике и прочем, а то бы я точно облажалась. — Я чего звоню-то… вопрос есть о детстве. На другом конце трубки что-то звучно упало. Наверное, я удивила его своим вопросом. Я слышала прерывистое дыхание друга так, словно он был всего в паре сантиметров от меня. Телефоны последнее время вгоняли меня в краску. Складывалось явственное ощущение, что люди находятся совсем близко ко мне, что никак не сказывалось на моем физическом состоянии, но крайне пагубно отражалось на приступах паники. Они только увеличивались. Я услышала шум воды и нечленораздельное ворчание. — Помниться ты бегала без трусов на моем заднем дворе, но тебе тогда и двух не было, — казалось, он наигранно скрывал беспокойство. Его дыхание явно участилось, а голос стал нервозно подрагивать. Но, черт возьми. С чего он взял, что я бы бегала без трусов у него на заднем дворе? Бред какой-то. Не помню я такого, даже если бы и помнила, то все равно бы не призналась. Я смущенно хихикнула прежде, чем успела себя остановить. Совсем уже с катушек слетела, раз реагирую на притворство этого придурка. То и дело я пялилась на трубку, словно вижу ее впервые. — Не так рано, — я не стала ничего отрицать. Пусть тешит себя надеждами, что видел мою некогда упругую попку хоть раз в своей жизни. — Я про младшие классы. — А там было что-то интересное? — я услышала поскрипывание пружин дивана, когда он упал на него. Голос его снова расслабился, словно я обошла подводные камни самым безопасным способом из всех. — Ты мне скажи, — и тут уверенность покинула меня. Я четко представляла себе любую реакцию, кроме положительной. Он просто не мог ответить на мой вопрос так, как хотелось этого мне. Я зажалась в комок еще сильнее, настолько, насколько могла со связанными руками и ногами. — Какой я была… тогда? Пружины поскрипывали, когда из горла мужчины вышел протяжный стон. Вот я и наткнулась на подводный камень. Очевидно, что я сама поставила его у себя перед носом и с разбегу слетела в него, разбив лицо. Я представляла, как Дафф устало потирает переносицу, пока в его голове всплывает мое беззаботное детство. Почему-то сердце уходило в пятки от этой мысли. Есть что-то неправильное в том, что Янкей помнит меня лучше, чем я сама. Что-то нездоровое. — Ты называла себя Повелительницей мечтаний и рисовала розовых пони на заборе, — внезапно выпалил он так, словно это значило очень многое. Сама я даже не помнила о том, что когда-то рисовала, не то, что про пони и это абсурдное прозвище. — У тебя был мяч с бабочками и идиотские банты. Ты наряжалась каждый день во что-то новое, а потом плакала, когда пачкала вещи в ту же минуту. Стоило тебе выйти из дома, так ты начинала трещать на всю улицу. Каждое утро ты заставляла меня вставать рано утром, чтобы мы оба успевали на занятия, а когда Петуния кричала на тебя, то ты не реагировала, словно не слышала. Хихикая, как настоящая дура, я слушала все эти глупости, которые Дафф, по известным только ему причинам, запоминал с предельной точностью, и никак не могла поверить в то, что он говорит. Я помнила, что носила банты и все такое, но никогда бы не вспомнила про то, как будила его рано утром, если бы он не напомнил. Раньше каждое утро я пробиралась к его кровати (меня впускала его сестра) и садилась ему на пятую точку. Он даже тогда не сильно злился, даже не кричал, он только кивал и требовал, чтобы я немедленно вышла из комнаты. Мне было восемь или около того, ну, а ему одиннадцать, и одному только богу известно, почему такой «взрослый» парень общался с девочкой, которая только-только обзавелась коренными зубами. Уже тогда он пользовался просто головокружительной популярностью у девушек из-за его холодности, но за это же многие его попросту ненавидели, мол, много о себе думает. Так же его репутация среди сверстников, которые уже точно могли где-то достать плейбой и знали, что с ним нужно делать, шаталась еще и потому что, рядом с ним постоянно крутилась я, а это убивало почти всю его сексуальную холодность. Хоть наши отношения и нельзя было никогда назвать «обычными», во многом они были именно такими. Сколько себя знаю, Дафф был… крайне обаятельным для противоположного пола, но, в силу возраста, а затем и из-за отклонений я не замечала того, что замечали другие. Сейчас-то до меня дошло, что ненормально прыгать на пятой точки парня, даже когда вам обоим нет и тринадцати. До сих пор не представляю, почему он сам это не пресекал, а ведь мог. Зная его, могу предположить, что в душе он ненавидел мои утренники всей душой. Тогда мои способности были не так велики, так что я попросту могла не замечать смен его настроения, когда не сосредотачивалась. Но нельзя было отвлекаться на мнимую ностальгию — я позвонила ему далеко не за тем, чтобы поболтать. Что-то мне подсказывает, что он ловит от этого действа не хилый кайф. — Я вовсе не об этом… Я умела лгать. Могла прямо сейчас выдумать историю о том, как за столом Мария поинтересовалась обо мне и моей жизни, а я просто не нашлась с ответом. Могла бы прямо сейчас сказать, что стою в душной кабинке туалета на заднем дворе их загородного домика и всеми силами пытаюсь доказать, что я нормальная, чтобы не делать глупостей. Я так и сделала. Разыграла целый спектакль о том, как трудно рассказывать то, что не помню. Он удивился, конечно, но всяко лучше, чем рассказать Янкей о психбольнице. Почему-то я думала, что он тут же рванет сюда, вырвет эту дверь, вломится с миниганом в палаты и начнет расстреливать здесь всех со своим извечным кирпичным лицом. Словом, он будет не совсем рад этой информации. Дафф на мою историю ответил протяжным выдохом: — Значит, семейный ужин… — не тактично с моей стороны было придумывать именно историю о счастливой семье, но ничего другого мне просто не пришло в голову! Я понимала, что причиняю ему эти рассказом невыносимую душевную боль, но все же надеялась, что ошибаюсь. Прошло много времени с тех пор. Он должен был простить. — Вижу, ты не хочешь говорить об этом. «Терри» издал какое-то мычание, больше похожее на предсмертный хрип. По звукам в трубке я поняла, что он был совсем не один. Кто-то позвал его по этому самому имени, а он… не знаю, просто прикрыл трубку рукой, я полагаю, а затем я услышала звук. Вроде всхлип? Его личная жизнь тебя не касается, Элинор, — говорила я себе. Тонкий женственный голос проговорил что-то обиженно, почти что рассерженно. Впервые я хотела ударить женщину (и это даже была не моя мать!). В конце концом, у меня тут нет лишней минутки, чтобы понаблюдать за его романтическими соплями с какой-то кралей. — Просто скажи, насколько я была чудной по шкале от нуля до десяти. Где десятка — Билли Миллиган. — процедила я, когда поняла, что трубка снова у его уха. Черт, это бесит. Я тут вообще-то пытаюсь лечиться, а он там кого-то ублажает. — В детстве-то? — я угукнула. — Мне похеру, о каком там Билли речь зашла, но… ты была как Беллатриса Лестрейндж. Ей и осталась. Кажется, в конце он даже ухмыльнулся. Этот характерный звук я услышала буквально тут же. Нервный смех прорвался через скорлупу моего спокойствия. Казалось, мир просто провалился у меня под ногами, точнее под койкой. Я впилась пальцами в телефон, чувствуя очередной приход. Что-то в моей голове твердило не верить, что-то кричало оставить все так, как есть. Сквозь приступ туннельного зрения я разглядела некую фигуру, понятное дело, человеческую. Во всем похожая на меня девушка облокотилась на спинку моей койки. Не хило же меня торкнуло! — А вообще… — я не хотела задавать этот вопрос. Поджилки от страха тряслись от одной только мысли о нем. Но губы сами собой шевелились, словно и не мои вовсе, — у меня в детстве были… другие друзья? На другой стороне послышался хриплый голос Даффа, который, судя по всему, откровенно был озадачен моим вопросом. Могу поклясться, что ему пришлось вслушаться, чтобы понять, о чем идет речь. Он выругался достаточно громко, чтобы кто-то другой в той комнате спросил его об этом, но он только огрызнулся. По его голосу, металлическому и суровому, я поняла, что дело дрянь. Вот и запретная территория. Я уже знала ответ, просто хотела его подтвердить. — Если бы у тебя был кто-то еще, то вряд ли ты общалась с таким, как я, разве не так? — я не совсем поняла его, но он внес ясность тут же. Он не щадил меня. — Неприятно такое говорить, но ты всегда была одна. Нет, других не было. Насколько помню, ты говорила о других, но я никогда не видел их. В школе ты держалась исключительно меня. Я сильно не волновался, — тут в голове забили барабаны. Черт возьми, не говори этого. Не заканчивай эту фразу! — у кого в детстве не было парочки воображаемых друзей? Если бы я могла, то уже упала бы на пол, забралась в угол. Но я лежала на кровати, прикованная и полностью сломленная в своем мировосприятии. Дафф Янкей не врал мне. Никогда не врал. Это значило, что и сейчас он говорит чистейшую правду. Это значит, что никогда не было этого самого «нормально» для меня. Все всегда было другим.

***

Теперь все встало на свои места, — думала я, сидя в гостиной. Множество других пациентов рассиживались по углам: на диванах, на стульях. Кто-то вполне нормальный, тихий, а кто-то явно нарывался на очередную порцию транквилизатора. Док сказал, что замещение обычное дело для пациентов вроде меня, и ему очень жаль, что все прошло так резко. У него была неделя, чтобы разобраться во мне. Что ж за пять дней он разобрал меня по винтикам так, что остались лишние детали при сборке. Почему-то я даже думала, что все прошло удачно: это как сорняк — выдираешь с корнем один раз и все. Мне не хотелось выходить на контакт с внешним миром после такой подставы. Лучше бы я и правда была с приветом, чем-то, что со мной творится на самом деле. Отказ от препаратов, новые факты о моей другой жизни — все это могло бы сломить любого. Жаль, я не любая. — Эй, ты! — с яростью я повернула голову. Вжавшись в стенку на другой стороне гостиной, стоял парень, вот точная копия меня! Кости торчали, недельная щетина (ну не совсем точная, конечно), безумный взгляд сапфировых глаз — ну почти что брат-близнец малышки Элинор. — Тебя тут раньше не было. Он был в спортивном костюме ярко-оранжевого цвета. Волосы кудрявые, спутанные были почти такие же черные, как и у меня. Могу поклясться, что вижу пару седых волос у него на висках! Парень к тому же был еще и более-менее среднего роста, что придавало ему придурковатый вид. Но его глаза действительно были… бешенными. Значки так расширены, что я видела свое отражение, даже с такого расстояния. А радужка словно бы светилась нечеловеческим блеском. Он стоял, воинственно подпирая собой стенку, пытаясь выставить себя как можно более эффектно. Я чуть ли не заплакала со смеху. — Я первый раз со всеми, — отозвалась я. Только сейчас до меня дошло, что у него в руках была увесистая палка, вроде как посох, с зарубками. Зарубки были каждые пару сантиметров, кажется, точно отмеряя размер палки (около метра). Псих вытянул палку перед собой, иногда очерчивая ей в воздухе полуокружность. Это все мне жутко напоминало мне об одной наркоше-эмпате. Да нет, бред какой-то. — Тогда ясно, почему ты не в курсе, — процедил он ядовито. — Этот угол мой. Ясно тебе, афро? Клянусь, я с потрохами сожру этого недоделанного утырка. Злость кипела во мне и без стимуляции из внешнего мира, а этот парень прямо-таки нарывался на неприятности одним своим видом. Что-то было в нем не так. Его пространство, не могу сказать, было ли оно как у Даффа или как у Рокки. Оно менялось в зависимости от настроения. Такое я видела не часто, но все же видела. Брюнет резко вскинул голову, дожидаясь ответа. У него была уж больно женственная фигура. Он был настолько тощим, что я начинала понимать Янкей, постоянно пытающегося меня откормить. — От афро слышу, придурок. Палкой ты себе в жопе ковыряешь? — черт, я не хотела. Видели боги старые и новые, я не хотела нарываться, просто настроение ни к черту. Уж точно не хотела я парня обижать, хотя он начал первый. Сам попал мне под горячую руку. Нечего было так воинственно стоять там, как будто заняться ему больше нечем. — Ты гомик или как? Последнее пришло мне на ум абсолютно случайно. Я одинаково ненавидела каждого, что делало меня максимально толерантным человеком. Но, святая мультиварка, этот парень слишком походил на женщину. Еще чуть-чуть и он бы сделал этот стервозный жест пальцами. Да и голос выдавал высокие нотки, а ведь он старался это скрыть. — К делу не относится, цыпочка, — от его ухмылки у меня даже холодок по коже прошелся, — это что бы расстояние измерять. Не могу быть слишком близко к людям. Что ж, видимо, я неплохо разбираюсь в людях, раз сразу же смекнула, что парень любит задний проход. Не вериться мне, что такой нервный тип станет свой зад оголять. Почему-то я даже призадумалась, а не стоит ли и мне попробовать нечто подобное. В конечном итоге, мои размышления ничего особо не дали, и я мрачно прохохотала ему в ответ: — Добро пожаловать в клуб, — похлопав по другому краю дивана, я пригласила его. — Та же херня, собрат. Да не кривись, я эмпат-суицидник по совместительству бодяжу лучший компот из чая и таблеток во всем городе. Торкает, как надо. Рецепт за угол. Напоследок я одарила его самой мерзкой ухмылкой из всех, на которые был способен мой рот. Пространство парня тут же сжалось до шага, а сам он заискрился откровенной злостью, чуть ли не бешенством. Страшно-то как. На самом деле, нет. Этот пацан казался мне потерявшимся ручным котенком, которому голодно и холодно одному на улице. Тут же мне показалось, что мы не только внешне схожи, но проникаться симпатией к такому-то нахалу я не собиралась. Он настороженно взглянул на мою руку, похлопывающую по дивану, и скривился. — Это лучший угол, знаешь ли, он… — Оптимально удален от всех окружающих, — закончила я мгновенно. Мне стоило бы тут же ударить себя по лицу за такое, но все же это было так забавно. Словно… мы были на одной волне. Даже с Даффом я не могла испытать такого. — Не делай вид, что я не права. Твое «пространство» говорит само за себя. Конечно, он не видел того, что вижу я, но наше мировоззрение, судя по всему, сходилось в паре пунктов. Но важен был только единственный пункт — уединение от остального мира. В моем состоянии я отчаянно нуждалась в том, чтобы выговориться. Мне нужен был тот, кто попросту будет таким же безумным, как и я. Я была бы даже рада, если кто-то просто возьмет и наорет на меня, скажет, что я набитая дурра и сама ввязалась во все это. От этих мыслей даже плакать хотелось. Брюнет сел на самый край, поджав под себя ноги и положив палку около себя. Могу поклясться, что он дулся. Видимо, и у него впервые произошел контакт с иноземной формой жизни вроде него. Я была готова прыгать от радости от такой новости. Но он, похоже, был настроен крайне скептически, хоть и не совсем понимал, что я сказала, да и какие вообще у меня мотивы. — Цыпочка, ты случаем не та пациентка, которую притащили на добровольных началах? — безумные зрачки устремились на меня и я невольно тут же закивала, сама не понимая, почему так пялюсь. — Улет. Я Глист. А ты… Прыснув себе в кулак, я даже не сильно удивилась, услышав очередную кличку. Кажется, меня они буквально преследуют! — Гримм. Это у меня такая фамилия, если что, — охнув от очередного наплыва волны, теперь уже дружелюбной, я всеми силами старалась не поддаться ей. Лекарства совсем уже сошли на нет, когда я была у дока, ну, а теперь я прибывала в предкоматозном состоянии от простого вздоха в мою сторону. — Глист, ты достаточно опытен в роли слушателя? Я сейчас приоткрою тебе тайну бытия. — Что-то подобное мне сказал мой бывший, перед тем как грубо изнасиловал меня резиновым дилдо. Если все закончиться этим, то ты продолжай, не стесняйся. В течение следующего получаса я чувствовала себя настоящим гуру-наставником, который делился своим опытом не иначе, как в храме на вершине эдакой горы из легенд, где еще постоянно снег и ледяные озера. Глист, имени которого я не знала, выглядел более чем заинтересованно, он был даже несколько очарован информацией, которую я любезно предоставляла ему. С одной стороны я понимала, что расположение местного психа — так себе авторитет, ну, а с другой — черт возьми, неужели никому бы не хотелось иметь своего личного ученика? У всех крутых героев есть ученики: Бэтмен и Робин, Рик и Морти, профессор Ксавьер и… с миллион учеников его школы мутантов. Короче, это классно. Так классно, что у тебя есть ученик. В моем случае праздный слушатель, но погоды не меняет. Темные волосы Глиста словно имели свой разум. Они сами собой раскачивались и завивались в зависимости от его заинтересованности в том или ином месте моей истории. Пора писать книгу. А что? Материала у меня много и еще чуть-чуть. Двадцать один год моей жизни, как ни как. Преданный фанат уже имеется. Иногда он даже восклицает: «вау!» или же «моя прожаренная задница!» (это выражение, как я поняла, означало крайнее недоумение). В общем-то, я была более чем довольна Глистом в роли слушателя. — Так-так, цыпа, — прервал он меня, треснув палкой по дивану, с лицом, которое выражало нечто среднее между восторгом и ужасом. К слову, пространство его выражало больше восторга, а ужаса там было совсем чуть-чуть, что крайне озадачивало. Видели бы вы его лицо… казалось, что он наложил в штаны, — то есть ты экстрасенс? Закатываю глаза. Не первый и не последний раз, видит Бог. У меня уже дергался глаз, когда кто-то называл меня экстрасенсом. Начитаются мистики да фантастики и мнят, что все термины знают. Я же только что сказала, что чувствую людские эмоции, а не читаю их мысли и не погоду предсказываю. Если бы мне давали по гребанному пенни каждый раз, как путают эмпатов и экстрасенсов, клянусь, я бы обошла Рокфеллеров. — Нет, эмпат. — Да плевать, это все равно, что в книжку Кинга попасть… или в любой другой мистический триллер. Так и вижу заголовок: «девочка-экстрасенс в самом центре мафиозных разборок!». Глист хихикал, как гиена. Честное слово, если бы не видела его сейчас так же ясно, как свою правую ногу, то решила бы, что словила очередной приход. Настолько этот парень был странным, не вписывающимся даже в психиатрическое отделение больницы. Рядом с Глистом я чувствовала себя мамочкой, потому что попросту не могла смеяться над его приколами про мою жизнь. Во-первых, я завидовала, что не сама придумала их, ну, а во-вторых, черт возьми, моя жизнь ему не ситком, чтобы посмеиваться закадровым смехом в каждом неудобном случае. Чувствую, старею, раз начинаю так относиться к дружелюбным хихиканьям. — Я бы сказала, что я не в центре, а на задворках. «Терри» главарь банды из моего района, то есть почти дна. Мне кажется, даже бомжи круче них, — пожимаю плечами. — Только им ни слова. Отдельные фрагменты моего рассказа интересовали Глиста особенно. К примеру, Дафф «Терри» Янкей. После примерного описания моего друга детства, у парня буквально слюни изо рта потекли. Зрелище не для слабонервных, хочу я вам сказать. Он как те девочки из школы, которые визжали, говоря, какой же он холодный и «не от мира сего». Ну, конечно, особенно, когда в одних трусах с принтом зарослей кактуса разгуливал по моей кухне в поисках хоть какой-нибудь еды. Благо мне тогда было восемь или около того, а то бы ножки бы подкосились. Да и табличка «мокрый пол» не помешала бы. Одиннадцатилетний Янкей был мечтой любой одиннадцатилетней девчонки, кроме того, что его ноги и руки походили на две неуклюже срубленные палки. Он постоянно выглядел так, словно свалится в любую минуту от дифтерии. Теперь так выглядела я. Только вот он выглядел так, потому что был неуклюжим подростком в период полового созревания, а я, потому что страдаю от наркотической зависимости и постоянного прихода от эмоций окружающих. — С такой жизнью не соскучишься, — завистливо пробормотал Глист, когда я все же объяснила ему разницу между «эмпатом» и «экстрасенсом». Ему показалось крайне интересным мой жизненный план (сдохнуть так, чтоб все разрыдались) и план Даффа. — И какого черта ты торчишь тут? Хороший вопрос. Кажется, здесь каждый, кому не лень, в курсе, что я торчу тут по принудительно-добровольному предписанию. Я цыкнула. Не то чтобы мне не хотелось говорить об этом, но и объяснять все это было крайне трудно. Только что я вывела теорию пространства людей, связь эмоций и подсознания, а теперь нужно сказать что-то вроде: а еще я шизофреник. Так себе конец истории. — Да вот оказалось, что у особенной девочки особенные друзья, — прыснула я, скрестив руки, — воображаемые. Это даже не весело! Глаза Глиста стали еще более безумными, почти что растянулись на пол его худого лица, наполняя крокодильими слезами. Я даже бы и не поняла реакции этого парня, если бы в ту же самую секунду он не издал завывающий звук, больше походящий на щенячий скулеж. — То есть и Дафф тоже… — О нет, — начала я успокаивать парня любыми доступнми для меня средствами. Я была готова тут же расплакаться вместе с ним, ведь пространство парня буквально завлекало, но это бы мало чему помогло. Я старалась держаться. — Он-то реальнее некуда! В сознании тут же всплыл случай в моей кухне. А затем и моя ванная. (Черт!) В голове явственно представилось каждые мимические морщинки и каждый мало-мальски заметный шрам на лице Янкей, даже колкость щетины и горьковатый запах, исходящий от него. (Двойной черт!) Я попросту не могла сделать вид, будто бы ничего в моей голове не происходит, и истошно завизжала, в уме, разумеется, в реальности же я просто сильнее сжала веки. Этот мужчина выводит мои галлюцинации на новый уровень. Они становились такими, будто бы наяву. Глист вздохнул с облегчением: — А я-то уже подумал, что пропал…

***

К концу недели я обзавелась парочкой новых друзей в лице миловидной медсестры и Глиста, которые поочередно выслушивали мои жалобы. Выяснилось, что сам парень сидит здесь, как и я, добровольно, потому что его отец (большая шишка в сфере торговли) больной гомофоб и считает, что его сынуля может пережить это, как пережил свой выпускной или падение курса на бирже. Оказалось так же, что, не смотря на внешний вид брюнета, он не наркоман или алкоголик, а, скорее, просто крайне нервный параноик (не ест ничего, боясь, что ему подсовывают отраву из ГМО и прочее-прочее). Был даже забавный случай, когда он пришел на встречу с увесистой капельницей и подбитым глазом, умоляя, пожалеть его, ведь Верзилы так упорно заставляли его есть, что чуть не вывихнули челюсть. Когда пришло время прощаться, я насадила на кончик палки номер своего мобильника и послала Глисту воздушный поцелуй. Честное слово, он покраснел, как четырнадцатилетняя девчонка, держась за свою щеку в игривой манере, и улыбаясь так, словно я лишила его невинности. Даже жаль, что он не падок на женские прелести, потому что, кажется, я влюбилась. Не в самого Глиста, а в его театральную манеру разъяснения мыслей. Медсестра же проводила меня часовой напутственной речью. В конечном итоге, оказалось, что лечить зависимость, это не такая легкая задача, как показалось бы человеку, вроде меня. То есть несколько туповатому. Док сказал, что отныне мне запрещено принимать любое наркотическое средство, хотя я не особо его слушала, ведь старалась не заблевать собственные ботинки, а так же дал мне направление к психиатру и на некоторые процедуры. Меня вынесло еще с первой строчки, в которой было слово «электрошок». Черт, да они не шутили, когда говорили, что будет больно. Я будто попала в фильм «Остров проклятых» или типа того, только мне можно было выписываться, ведь я подписала бумагу, в которой говорилось, что я не буду сводить счеты с жизнью. Из психиатрической больницы меня забирал отец. Как оказалось, эта истеричка, которая зовет себя моей матерью, слегла с депрессией сразу после моего заселения в палату. Чтобы развеяться, она продала пару сережек и рванула на острова со странным непроизносимым названием, в общем, ничего нового, но Кев был крайне раздражен этим. — И как только у нее хватило мозгов не продать тебя за билеты на матч? — надрывался он, протирая лобовое стекло своей машины. Мысленно, я добавила пару пунктов к своему особому списку того, что моя мать могла бы со мной сделать, если бы была чуточку умней. — Или за подписку на журнал для домохозяек? Элинор, ты должна тоже злиться. Она ужасный опекун. Мне уже не нужен был опекун, но я сомневаюсь, что Кев помнит об этом. Чем дольше мы с ним находились в машине, тем сильнее мне хотелось что-нибудь ударить. Пространство моего любимого родителя буквально искрилось праведным гневом, пока он думал о своей первой жене. Я же старалась не замечать этого, да и вообще старалась максимально вжаться в автомобильное кресло и стать с ним одним целым. У меня был рюкзак с целой аптечкой прозака, но я пыталась продержаться, пыталась соблюдать все предписания, чтобы снова не начать забывать то, что неугодно памяти Гримм. Я сидела так, словно мой позвоночник стал монолитом. Я не выдержала и полминуты. Рука сама залезла в боковой карман, вытащила тюбик и положила в рот четыре таблетки спасительного безумия. Мне снова стало абсолютно все равно на окружающий меня мир.