Я — Хогвартс

      Это был особенный день. По крайней мере, так считала Гермиона. Размышляя о прошлом, она всегда выделяла эту точку как еще одну переломную.       Все началось еще утром. Во-первых, они проспали. Нет, Гермиона вообще-то ничего не проспала, и если говорить начистоту, то все, что сейчас происходило в школе, ее мало волновало. Северус же был более внимателен к школьным делам, особенно если учитывать значившийся у него сегодня экзамен у третьекурсников. Пока он разъяренный метался по кабинету, выискивая задания, попутно приводя себя в порядок, а Гермиона сидела подобрав ноги и пыталась сделаться невидимкой, из камина вышел Дамблдор. Он сообщил, что ему необходимы все материалы, поскольку Северуса на экзамене заменит Макгонагалл. Пока тот пытался осознать услышанное, Дамблдор, скользнув к столу, легким взмахом палочки убрал следы вчерашней выпивки, взял стопку пергаментов, которые и не думали прятаться или пропадать и, заговорщически подмигнув Гермионе, скрылся в камине.       В последнее время Гермиона была не слишком внимательна к чужим чувствам, но сейчас даже слепой бы что-то заподозрил. Настолько подчеркнуто веселый Дамблдор был слишком большой редкостью и, как правило, не сулил ничего хорошего. Самой стабильной его эмоцией было спокойствие и умиротворение, а когда было иначе, следовало быть настороже. Кроме того, даже эта маска счастья и радости, которую натянул директор, не скрывала смертельной усталости и проблеска страха в глазах. От зародившегося в душе беспокойства ее отвлек Северус, который, громко хлопнув дверью, скрылся в неизвестном направлении, забыв про Гермиону. Потом, правда, все же вернулся и потащил девушку на берег Черного озера. Она догадывалась, что их пара сейчас выглядит довольно необычно, и оставалось только искренне надеяться, что по пути им встретится как можно меньше людей.       Сумбур, преследовавший ее все утро, никуда не делся и в течение дня. Северус вел себя крайне странно. Настолько странно, что девушка даже забывала грустить от скорой разлуки. За этот день они обошли, наверное, всю доступную ей территорию. После романтической пробежки вдоль Черного озера был Запретный лес, потом Хогсмит, где они молча позавтракали. Тут Гермиона наконец-то осмелилась сказать, что она еще даже умыться не успела и хотела бы все-таки привести себя в порядок, пусть и с изрядным опозданием. Он кивнул, и следующим пунктом назначения в их марафоне стал Хогвартс. Там она, оставшись наедине с собой, с сожалением поняла, что теперь ей с человеком, о котором она грезила столько лет, настолько неудобно и неуютно, насколько это вообще возможно.       Чуть позже они встретились снова, и все понеслось по тому же кругу. Только потом, оглядываясь назад, она осознала, что весь этот забег был всего лишь попыткой организовать романтическое свидание. Но даже Северус-подросток мало что смыслил в романтических жестах, Северус-профессор, вероятно, вообще был с подобными явлениями незнаком. Кроме того, сейчас он был чрезвычайно рассеян, постоянно вскидывал бровь или сжимал кулаки, мотал головой, будто снова и снова проигрывая в голове какой-то диалог, который предстоял ему в ближайшем будущем.       Время шло быстро, но Гермиона не цеплялась за него, как иногда случается, когда происходит что-то хорошее, что непременно должно тебе нравиться, но при этом являющееся таким некомфортным, что хочется скорее пережить это и превратить все в воспоминания. А в воспоминаниях дискомфорт сотрется, оставив только светлую грусть. Так было и сейчас. И хотя девушка тщательно скрывала это от себя самой, она ждала того самого часа, когда все закончится. Мысли о том, что будет после, она старательно прятала где-то в глубине. Но когда они, минуя все преграды, прорывались в ее голову, девушка лишалась своей зыбкой веры в то, что все обойдется без последствий. Пока все и было стабильно, но Гермиона, научившаяся слышать Хогвартс своим каким-то особым шестым чувством, различала копившееся в глубине напряжение. Замок замер, будто пружина, давая возможность Северусу все помнить.       — Гермиона, — хриплый голос прервал череду ее размышлений, — у нас остался всего час.       Уже какое-то время они снова сидели в кабинете Северуса. После странной дневной прогулки он, ничего не говоря, привел ее в подземелья, где они разместились точно так же, как и вчера, и каждый погрузился в свои мысли ровно до этого момента.       — Час и две минуты, — вдруг исправился Северус, и Гермиона согласно кивнула. — Мне очень жаль, но я должен буду покинуть тебя раньше, чем истечет наше время. Последние полчаса я не смогу провести с тобой.       — Что? — ошарашено спросила Гермиона. Два ярких чувства — облегчение и обида — смешались в ее голове. С одной стороны, она очень утомилась от этой несуразной попытки к общению, но, с другой, этот час все, что у них есть, и раз он уходит, то получается, она для него совсем ничего не значит.       — Клянусь, я бы остался, поверь мне, — в его голосе зазвучали непривычные просительные нотки, которые, смешиваясь с интонациями Ужаса подземелий, являли на свет нечто дикое, — я бы все отдал, чтобы остаться, если бы не обстоятельства.       — Что за обстоятельства? — ее глаза подозрительно заблестели, обида все-таки побеждала.       — Ты скоро все узнаешь сама, — отрезал Северус. Он хотел придать словам иной оттенок, но длительный опыт общения с ней как со студенткой и особенности характера делали его речь холодной и отчужденной. К сожалению, Гермиона этого не знала, поэтому ей пришлось приложить усилие, чтобы голос не задрожал, когда она снова заговорила.       — Это что-то плохое? — он не ответил. — Не ходи туда, прошу тебя, не надо, — ей было отчаянно страшно.       Не было никакой рациональной причины для этого, но происходило слишком много странных событий, таких как нелепое настроение Дамблдора, Северус, чересчур увлечённый мыслями в течение всего дня, и Хогвартс, застывший в ожидании удара. Все это, безусловно, можно было вполне логично объяснить, но почему-то Гермиона верила в эти объяснения все меньше, а после последних слов Северуса окончательно уверилась в том, что скоро случится нечто ужасное. И пытаясь если не остановить, так хотя бы отсрочить, схватила Северуса за руку, а потом, когда он посмотрел на нее, стремительно обвила руками его шею. Он чувствовала, будто делает что-то глупое, запретное и абсурдное, но не прекращала. Девушка зажмурила глаза, пытаясь отрешиться от происходящего, и не решалась их открыть до тех пор, пока не ощутила, как ей ответили, и что теперь она не просто удерживает его, а это действительно обоюдные объятия. Такие же объятия, как у того, кого она так горячо любила. Сколько они просидели, прижимаясь друг к другу, Гермиона не знала, но через какое-то время он отстранился. Ее испуг, временно отступивший, тут же начал стремительно расти, приближаясь к панике. Она вцепилась в его рукав.       — Я бы хотел не делать того, что должен. Но мне придется. А тебе придется отпустить меня, — мягко произнес Северус.       — Мне страшно, — после долго молчания ответила Гермиона. Она ослабила хватку и отвела глаза, но спустя мгновение он, окончательно высвободившись, сам взял ее за руку.       — Мне тоже страшно, — и после большой паузы попросил: — Останься здесь ненадолго. После того, как я уйду. Полутора часов будет достаточно.       — Зачем?       — Тут будет безопаснее всего. Но я сюда уже не вернусь, — после короткого кивка девушки он продолжил, — и еще… Прости, что я все испортил.       Он встал и направился к двери. Гермиона подскочила как ужаленная и последовала за ним. У самой двери Северус вынул из-за пазухи конверт и протянул ей.       — Письмо от Дамблдора.       — Зачем? — снова спросила девушка, рассматривая конверт.       — Скоро ты все поймешь, — он тяжело вздохнул, — и постарайся меня простить когда-нибудь. Попытайся, если сможешь. И… — он замолчал, подбирая слова. А потом заговорил так, будто ему тяжело давалось каждое, — Гермиона, я хочу, чтобы… Мерлин, может, я был последним дураком в отведенные сутки. Но это не меняет того, что я чувствую к тебе.       Девушка хотела поинтересоваться тем, что именно он чувствует, когда произошло такое, от чего она растеряла все мысли. Северус наклонился к ней и поцеловал в лоб. Целомудренный отцовский поцелуй — все, что он оставлял ей на память об их любви, и все же сердце у нее застучало так быстро, ей показалось, что она сейчас умрет. И когда он уже покинул ее, она так и осталась стоять не двигаясь у двери, прижимая к себе письмо, пытаясь как можно дольше удержать атмосферу их последнего свидания.