Я — Хогвартс

      Гермиона проснулась и резко села в постели, удивленно озираясь. Место, в котором она себя обнаружила, было точно знакомым. Кровать самая заурядная, а рядом с ней высилась белая ширма. В тяжелой голове все было смазано, мысли растерянно бродили туда-сюда.       Девушка снова огляделась, пытаясь найти ответ на вопрос, почему она здесь и как тут оказалась, да и, в конце концов, где это — здесь. Она опасливо спустила ноги с постели одну за другой, словно внизу была лава, а не твердый пол. С удивлением обнаружила, что стоять крайне тяжело, ноги дрожали и не желали слушаться.       С трудом доковыляв до края ширмы, придерживаясь за все, что возможно, Гермиона наконец признала Хогвартский лазарет. Несколько кроватей были заняты ребятами, которые смотрели на нее так, будто она не меньше, чем заявилась с того света.       — Привет, — неуверенно произнесла девушка.       — Привет, — глухим хором протянули все присутствующие. Их было трое. Гермиона отметила, что она была еще в состоянии считать.       — Я хотела… — что именно она хотела, Гермиона пока не знала, но ноги сами придумали выход на ситуации: они просто подкосились, и неуклюже взмахнув руками, девушка свалилась на пол. На секунду ею овладело смущение, но потом отступило, и она, подняв голову, недовольно посмотрела на изучавших ее детей. Два мальчика и одна девочка.       — Мне нужна помощь, — устав ждать, сообщила Гермиона.       Один из мальчишек, кажется, третий курс Рэйвенкло, тяжело поднялся и хромая поплелся к двери.       — Это что такое! — прозвучал знакомый строгий голос мадам Помфри. — Немедленно вернитесь в постель, кто вам позволял вставать, или вы хотите на всю жизнь остаться хромым? Мерлин всемогущий… — она так и застыла встретившись глазами с Гермионой, — очнулась…       — Я не могу встать, — решила прервать оцепенение медсестры девушка.       — Да-да, конечно. Прости, милочка, — черты немолодой женщины смягчились, и Гермионе даже показалось, — в ее глазах блеснули слезы. Мадам Помфри легко подняла ее на руки безо всякой магии, что, разумеется, сильно удивило Гермиону. Аккуратно уложив ее обратно в постель и укрыв одеялом, целительница овладела собой и вновь придала лицу бесстрастное выражение.       — Подожди несколько минут, милая. Я сейчас принесу все необходимое…

***

      Лазарет Гермиона покинула через несколько дней, едва смогла более-менее уверенно переставлять ноги. Никого, кроме мадам Помфри, она за эти дни не видела. Девушку сразу перевели в отдельную палату, где она осталась в полнейшем одиночестве. На вопрос, зачем это, — целительница отвечать не желала, впрочем, как и на все другие вопросы Гермионы.       Девушка выжимала максимум из своего одиночества и изо всех сил восстанавливала в памяти события последних дней. Получалось плохо, но в какой-то момент возникло яркое воспоминание об Астрономической башне. Она отчетливо видела зеленый луч, который врезался в грудь седобородому старику. Старика она помнила хорошо — Дамблдор.       Но мадам Помфри не хотела говорить с ней даже о Дамблдоре, хотя правильнее будет: о Дамблдоре особенно не хотела. С лица медсестры не сходило выражение крайнего беспокойства, и было у девушки четкое подозрение, что дело вовсе не в ее физическом состоянии. Такое положение вещей изрядно угнетало Гермиону, поэтому она обрадовалась, что так скоро покидает Больничное крыло.

***

      Гостиная Гриффиндора встретила небывалой тишиной и пустотой. Кровати соседок казались совсем необжитыми. Девушка равнодушно пожала плечами. Наверное, они дома, сейчас ведь лето. Присела на краешек кровати и растерянно намотала на палец каштановый локон. В голове совсем не получалось сложить план действий. Как теперь себя вести, как жить дальше, что теперь она должна делать?       Ее размышления прервала ворвавшаяся, как вихрь, Джинни, тут же повисшая у нее на шее с коротким всхлипом.       — Наконец-то вернулась, наконец-то, — бормотала девушка не переставая. Она точно не собиралась выпускать Гермиону из цепких объятий.       В конце концов последней удалось ослабить хватку рыжеволосой и усадить ее рядом с собой. Гермиона уже собиралась все прояснить и задать мучившие вопросы, как вдруг Джинни запутала ее еще больше:       — Снейп хотел, чтобы ты пришла к нему в кабинет, но тебе лучше туда не ходить и бежать отсюда со всех ног.       — Снейп?       — Директор Снейп, — многозначительно произнесла Джинни. — Теперь ты понимаешь, насколько все плохо?       — Почему он директор? — было что-то противоестественное в происходящем. — Его не должно быть здесь.       Джинни помрачнела и глаза ее затуманились, как будто она хотела заплакать, но сдержалась. Гермиона заметила, что Джинни вообще очень переменилась: былой задор сменился усталостью, а всегда сияющий взгляд потух, глаза казались опухшими от частых слез.       — Джин, все в порядке? — осторожно спросила Гермиона, аккуратно касаясь ее плеча.       — Нет, — последовал короткий ответ. — Видишь, тут нет ни Рона, ни Гарри, — отрывисто продолжила Джинни. — Не знаю точно, но Гарри хочет продолжить какое-то дело Дамблдора. Потому… потому что Дамблдор в ту ночь, когда тебя нашли…       — Умер, — небрежно прервала ее Гермиона и тут вдруг осознала, что ее настораживало. Картинка из сна сложилась окончательно. Зеленый луч шел из палочки Снейпа. Гермиона глубоко вздохнула, переваривая свое видение. — Снейп убил его. Я все знаю. Но разве убийц не отправляют в Азкабан?       — Но как это возможно? Ты что-то видела? — вцепилась ей в плечи Джинни, не замечая последний вопрос.       Гермиона отрицательно покачала головой и опустила глаза.       — Просто… неважно. Сколько дней я провалялась в лазарете? Почему они не подождали меня немного? — запоздало обиделась Гермиона. — Это было так срочно?       Джинни смотрела на нее так, как будто впервые видела.       — Они ждали. Но… Гермиона, три месяца. Ты была без сознания три месяца. Сейчас новый учебный год.

***

      Девушка с трудом воспринимала полученную информацию. Она никак не могла поверить, что действительно могла проспать три месяца. Не проспать, конечно. Неважно.       Гермиона отмахнулась от этой мысли и снова вернулась к Дамблдору. Прислушалась к себе. По большей части ей все это казалось чем-то ненастоящим, а потом и вовсе не вызывало никаких эмоций. Но иногда ей все-таки становилось больно и тогда отчего-то легче. Она с упоением плакала в подушку, снова и снова повторяя чуть ли не вслух, что его нет. Но потом это болезненное ощущение исчезало, она не могла выжать из себя ни слезинки, и тогда накатывало чудовищное чувство вины за ее безразличие и бессердечность. Однако было еще что-то кроме чувства вины. Девушка пока не понимала что.       Направляясь к кабинету Дамблдора, она была во власти именно этого таинственного ощущения. И именно оно остановило ее у самого входа. Неподвижная горгулья требовательно таращилась на нее.       — Я не знаю пароль, — вдруг доверительно сообщила девушка. — Мне не войти.       — Вот уж точно, — ответил ей скрежещущий голос, — только тебя это никогда не останавливало.       Гермиона попятилась, игнорируя слова горгульи, и вдруг, окинув взглядом пустой коридор, поспешила прочь, ни разу не оглянувшись и не чувствуя на себе взволнованный взгляд черных глаз вышедшего на ее голос Северуса Снейпа. Она не видела, как его взволнованность сменилась суровой решительностью, как на лице залегли новые жесткие складки и как взметнулись полы черной мантии, когда он возвращался в свой директорский кабинет.

***

      Сидеть в пустой комнате было безумно скучно. Ей бы уже полагалось объявиться на занятиях, но идти туда совсем не хотелось. В голове было слишком мыслей, которые следовало уложить. Отлично бы помогла долгая пешая прогулка в одиночестве, но появляться лишний раз в коридоре и ждать, что вот-вот из-за какого-нибудь угла выйдет Дамблдор, ей не хотелось, да и погода совсем не располагала для прогулок. Сейчас, разглядывая серое небо и прозрачные капли на стекле, Гермиона недоумевала, как сразу не заметила, что на улице давно не лето, и ничего не заподозрила.       Мысли о лете невольно вернули ее в тот вечер. Она почти полностью восстановила события той ночи, но никак не могла понять: почему в итоге все так обернулось для нее. Девушка тщетно отгоняла прочь навязчивую мысль о доле ее вины в случившемся, и, может быть, сделай она что-то иначе, все и было бы плохо, но немного лучше, чем сейчас. Но, кроме все усугублявших мучительных сомнений, никаких толковых мыслей не было.       Хогвартс-то наверняка знает, что с ним случилось, вот только разговаривать она с ним не умеет. Хотя… девушка вспомнила, как кричала на замок в библиотеке и как он устроил ей книжный взрыв, вспомнила адскую боль, пронзившую ее, когда нашла то проклятое зелье…       — Если ты меня понимаешь, — тихо сказала Гермиона с мыслью о том, как глупо это выглядит, — то дай мне какой-нибудь знак. Пожалуйста. Мне это правда очень нужно.       Гермиона обострила все органы чувств, но ничего не происходило. Прошла минута, потом ещё одна. Какое-то время она сидела в тишине. И тут вдруг послышался несмелый стук.       — Ага, — девушка подскочила на месте от радости, но тут же сникла, обнаружив, что это была всего лишь мокрая сова у окна.       Она распахнула окно, ежась от холодного осеннего воздуха, бережно отвязала письмо от лапки и провела ладошкой по влажным перьям.       — Прости, но у меня для тебя ничего нет.       Сова оказалась не гордой и ограничилась перепавшей ей лаской. Тихонько ухнув, она расправила крылья и покинула девушку. Это подняло настроение. Она с каким-то умиротворением развернула письмо от неизвестного адресата и не поверила своим глазам. На пергаменте огромными неровными буквами его почерком было написано: «Прячься. Сейчас!» Гермиона еще несколько раз перечитала послание, пытаясь понять, что это за неуклюжая шутка.       — Где комната этой грязнокровки, — послышался чей-то малознакомый голос почти на лестнице.       — Не знаю, обыщем все.       Этого Гермионе оказалось более чем достаточно, и она, стараясь действовать предельно тихо и быстро, открыла стоящий у кровати сундук и, сложившись в три погибели, закрылась изнутри. Она старалась не дышать, слыша слегка приглушенно, как они хлопают дверьми соседних комнат и как, скрипнув, отворилась ее собственная. К счастью, им, видимо, не пришло в голову, что кому-то вздумается сидеть в сундуках, и судя по шороху ткани, они только заглянули за полог. Когда все стихло, Гермиона еще долго пыталась успокоиться и так и сидела внутри сундука.       Наконец, проклиная свою глупость, она толкнула крышку и неловко вылезла, больно стукнув локоть. Провела рукой по волосам и машинально отряхнула мантию. Гермиона снова взяла пергамент, вглядываясь в знакомый почерк, испытывая странное искушение оставить его здесь, на видном месте. Тогда все очень быстро бы выяснили, кто спас ее от этих ищеек.       Девушка постаралась изобразить мстительную улыбку, но не смогла. Ненавидеть профессора получалось плохо. Она так долго растила в себе это чувство, каждый урок подвергаясь нападкам. И у нее почти получилось. Гермиона охладела, научилась смотреть на него как на профессора, даже испытывала что-то отдаленно похожее на ненависть. И, главное, научилась скрывать, маскировать под огромной толщей льда продолжающий настойчиво гореть огонек привязанности, который растопил все вокруг, стоило ей увидеть рецепт зелья.       А вот теперь эти так необходимые чувства антипатии и неприязни не желали к ней возвращаться, чем только усиливали чувство вины. Она ведь совершенно точно должна ненавидеть убийцу Дамблдора и желательно проклинать по десять раз на дню, но как бы ей этого не хотелось, выходило решительно плохо.       — Ладно. С вами, профессор, мы разберемся немного позже, — вслух сказала Гермиона, а потом добавила: — А сейчас я хочу в свою башню.       Она прикрыла веки, ожидая ощутить знакомую вибрацию воздуха. Ничего. Девушка распахнула глаза, с удивлением глядя на всю ту же обстановку в ее гриффиндорской спальне. Так. Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь не поддаваться охватившему ее смятению чувств, и повторила попытку. Снова никакого эффекта. Кровь застучала в висках от страшного и в то же время соблазнительного предположения о том, что случилось в ту ночь. Проверить это Гермиона собиралась немедленно и, позабыв о недавних страхах, помчалась к выходу из замка.