Франкенштейн

      Франкенштейн ненавидел Тёмное Копьё всеми фибрами души. Он был готов смириться с его существованием, с тем, что в нём заключены десятки тысяч невинных душ, с тем, что ему пришлось стать носителем Этого, но принять Его, как что-то живое, он просто не мог.             Это не должно существовать, Оно грязное, тёмное, умеющее только убивать.       Если бы не сила, не то могущество, которое Оно даёт, Франкенштейн бы давно избавился от этой мерзости.       Тёмное Копьё отвечало носителю тем же, каждый день, ночь, казалось — каждое мгновение, пытаясь поглотить его, подчинить, уничтожить саму суть человека, сломить, раздавить. И злилось, когда не получалось, когда Франкенштейн сбрасывал его путы, буквально вырывал себя из кошмаров, давил Копьё, заставляя отступить.       Оно злилось и насылало кошмары один другого страшнее. Десятки тысяч душ, каждая со своей судьбой, со своей историей смерти. Кого-то учёные Союза скармливали прямо заживо Копью, и эти кошмары особенно влияли на человека поначалу. Ведь это он виноват в создании этого оружия, иначе бы Союз не нашёл разработки, не додумался сам.       Кто-то погибал от болезней, голода, войны, просто грабежа.       Копьё умело найти нужное, а если не получалось найти, создавало само на основе уже показанного.       Как, впрочем, и сегодня.       То место, куда попал Франкенштейн, было смутно знакомо. Дом, особняк, прекрасное здание, учёный помнил: таких два. Не сразу вспомнилось, к какому отрезку его жизни относится этот особняк. Чётко осознавалось только одно: это сон. Поэтому мужчина пошёл по тропе к дому, зная, что всё равно придётся что-то сделать. Копьё не позволит просто стоять, так что первое действие было за ним. Твой ход.       Дверь поддалась легко, и мужчина прошёл внутрь, оглядываясь по сторонам. Воображение — его, не насланное Копьём — рисовало людей в полупустых коридорах, смеющихся гостей. Он вспомнил, куда заслало его Оно, но всё ещё отказывался верить, что это правда. Если это так, то владелец особняка не просто мёртв.       Бальная зала запылилась, зеркала потемнели, здесь явно давно не танцевали. На полу лежали люди, раненые и мёртвые, — их лишь только разделили по частям помещения. Впрочем, неживых уже споро вытаскивали из второго выхода.       — Эта битва нелегко далась нам, — вздохнул один из солдат, баюкая то, что осталось от руки.       — Если бы не госпожа, нас бы и не было, — тяжело выдохнул второй. — Надо же, никогда бы не подумал…       — Что будешь подчиняться женщине? — хмыкнул первый. — Такой попробуй не подчиниться. Она точно знает, что делать. Даже когда граф погиб, не растерялась.       — Герцог недаром заметил её. Говорят, она многому научилась у брата. Я рад этому. Мои дети хотя бы выжили. Как и многие другие. Что это за болезнь такая? И ведь монстры сразу же напали. Всё в кучу.       — Да.       — Всё готово? Мелинда, надень ткань, как я показала! Ты заразиться хочешь?       — Простите, госпожа.       Франкенштейн резко развернулся, глядя на высокую статную женщину с густой копной рыжих волос, уложенных в идеальную причёску. Серо-голубые глаза смотрели спокойно, даже ласково.       Роза Филл.       Он мог проснуться, мог. Но не стал, заворожённо глядя на то, как изменилась его жена. На вид ей можно было сейчас дать лет сорок-сорок пять, но если брать в учёт замедленный рост, то женщине могло быть и все шестьдесят. Роза изменилась, повзрослела, и всё же осталась собой. Стройная, элегантная, целиком и полностью вжившаяся в образ леди, она осталась всё той же доброй девушкой, которая побежала за ним когда-то. Прямая осанка, всё ещё тонкая талия, выгодно подчёркнутая прекрасным, но удобным нарядом, спокойствие во взгляде и действиях — она не делала ни одного лишнего движения, ни мимикой, ни жестом не показывая того, что могло бы разрушить этот хрупкий мост между паникой и миром.       Однако Франкенштейн видел то, что она не показывала остальным: чуть впалые щёки, что можно списать на явный голод, лихорадочно блестящие глаза, бледную кожу, яркий румянец, успешно скрытые косметикой. Он просто знал, что это есть.       И врач, один из чумных докторов с неизменным чемоданчиком в руке, был бы изгнан безжалостно, если бы Роза ещё могла говорить. Нет, доктора принимал её сын, он же сам сопроводил гостя к слёгшей хозяйке, не видя, не понимая протеста в глазах матери. Оставил их одних, а потому не заметил, что в чемоданчике далеко не лекарства.       — Если бы ты не создал нас, она была бы жива!       — Погибла бы от болезни всё равно, — спокойно ответил Франкенштейн, не обращая внимания на внутренний протест от таких слов.       — Ты прекрасно знаешь, что она могла выжить.       Знает. Он знает.       Роза села на кровати, глядя на учёного. Неестественно прямая, словно кукла сидит, она смотрела на него неожиданно ясным взглядом. Копьё могло управлять душами, но не их мыслями. Мужчина подошёл, присел рядом и неожиданно для себя же обнял.       — Я скучал, дорогая.       Молчит, Копьё не позволяет говорить. Учёный отстранился, не выпуская из ладоней её руки. Смотрел, наслаждался полустёртыми временем, почти забытыми чертами лица.       — Прости. Если бы не я…       — Если бы не ты, я бы осталась жива, — говорят губы чужие слова. Глаза кричат: «Ты не виноват, Франкенштейн!». Он умел читать по её глазам.       — Не хотел бы я встретить тебя здесь.       — Ты сам создал это, бросив меня на балу, — «Такова моя судьба, дорогой, мы хотя бы снова вместе».       — Даже если и так. Я бы всё сделал, чтобы ты хотя бы умерла спокойно. Я бы всё отдал, чтобы вытащить тебя отсюда.       — Тогда отдайся ему! — «Сделанного не воротишь. Я здесь. Я снова с тобой. Теперь уже навечно».       Теперь ничто их не разлучит.       Франкенштейн открывает глаза. Впервые за долгое время с улыбкой встречает новый день. Да, он виноват в смерти десятков тысяч — её — людей, и этого не исправить. Но он может направить свою ошибку во благо, уничтожая мутантов и, главное, тех, кто его создал.       Да, он не сможет избавиться от Этого, но теперь там есть кто-то, кто поддержит.       И пусть Копьё больше никогда не покажет ему эту душу, Франкенштейн будет знать, что где-то во тьме есть что-то светлое.       — Ну, что, покажем этому миру, кто мы есть, дорогая? — весело спросил мужчина. Тёмное Копьё мгновенно взъерепенилось против такого обращения, но учёному было наплевать. Он обращался не к нему. Он обращался к теперь безумной, но всё ещё любви.       В конце концов, это мечта каждого: оставаться навечно со своей второй половинкой.       — Правда, дорогая?       И где-то в глубине ему словно послышался звонкий, похожий на колокольчик, смех.