Белое безмолвие.

Дориан задумчиво крутит в руке кубок с вином. Он выбрал самое удачное время для посещения таверны, когда из посетителей остались только страдающие бессонницей парочка вояк и столько же разведчиков, только пришедшие в Скайхолд. Самый темный час, самый темный угол, самое паршивое пойло на свете. Правда он так и не притронулся к вину. Он пытался уложить в голове, что Инквизитору..нет, Лавеллану тридцать два года, он – долиец-охотник, немного циничный, не чурающийся злобных шуток и подколок, чуточку агрессивный и способный без лишних слов (ха, иронично) и без замаха врезать так, что его оппонент неловко приземлится на задницу, схватившись за сломанный нос. И что у этого лесного дикаря есть дочь четырнадцати лет. Немного наивная, вспыльчивая, обидчивая, категоричная, пытающая заявить, что она самостоятельная и взрослая. Как и все дети ее возраста. Дориан едва слышно выругался, упершись лбом в предплечье свободной руки. Ребенок. Ребенок, который в одиночку отправился за своим отцом, как только пошел слух о его возможной смерти там, на Конклаве. Ребенок, который то цепляется за отца, как за единственное, что осталось в жизни, то отталкивает его с руганью и криками. Ребенок, на которого единственный живой родитель смотрит с тяжелым грузом вины в глазах и с неловкой улыбкой. Ребенок, который пытается найти себя и принять собственных демонов. - Я слишком трезв для того, чтобы разбираться во всем этом, – пробормотал Павус, невольно вспомнив болезненную ухмылку в уголках губ Лавеллана, когда в очередной раз дочь, устроив скандал и громко хлопнув дверью, покинула кабинет. И вспомнил, с какой обреченностью во взгляде его спину провожал Инквизитор, когда Дориан, заставший некрасивую семейную сцену, тактично вышел, не зная, что ему предпринять в этой ситуации. И поэтому поступил так, как привык – ушел в таверну. И, несмотря на собственное заявление об излишней трезвости, так и не притронулся к вину. Он не готов. Он не готов вот так просто принять то, что у Инкви…у Лавеллана есть ребенок. Что между отцом и дочерью-подростком явно пробежала большая жирная черная кошка, раз Каэдель частенько позволяет себе противиться чуть ли не каждому предложению со стороны Маханона, а потом мучительно ластится к нему, словно прося прощение за это. Он не готов к тому, что возможно – только возможно! – он также является причиной этих ссор. Ведь, как сказал Варрик, только слепой не заметит их отношения друг к другу. О, Андрасте, почему в его жизни вечно какие-то сложности и семейные драмы… - Дориан Павус? Тевинтерец мучительно поднял голову, посмотрев на внезапного нарушителя его рефлексии. «Вспомнишь лучик…». Рядом с ним с более чем воинственным настроем стояла упомянутая ранее в мыслях Каэдель. - Чем же я прогневал столь прелестную девушку, что она готова выколоть мои прекрасные глаза хоть зубочисткой? – речь, изначально планировавшаяся быть тягуче-играющей, на деле же звучала тускло и так устало, что, может быть, проняло бы и Сэру. Что далеко не факт, конечно же. - Мне нужно с тобой поговорить, – не терпящий возражений тон, сведенные на переносице брови, серьезный взгляд. Но пальцы, крепко вцепившиеся спинку стула, выдают волнение и неуверенность. Павус мысленно сделал себе пометку. - Раз нужно, то позволь угостить соком. - Вином, – фыркнула эльфийка, садясь за стул, предварительно повернув его таким образом, чтобы упираться руками в спинку, как будто планирует использовать ее как щит. И словно вмиг уменьшилась и стала казаться чуть ли не младше своего возраста, несмотря на бахвальство. «Ты решила от меня защищаться?». - Боюсь, если я налью тебе вина в этой таверне мое чувство прекрасного не переживет – здесь самое худшее пойло во всем свете. Да и твой отец лишит меня моего чудесного скальпа. А он мне еще нужен, смею заверить. - Да, он может, – хихикнула Каэдель, тут же попытавшись вернуть себе серьезный вид. Дориан вздохнул. - Так о чем хотела поговорить, о, дочь великого вождя? - Я хочу, чтобы ты держался от моего отца как можно дальше, – прозвучало так, как будто эта фраза очень долго и очень тщательно репетировалась перед зеркалом. - Боюсь, это невозможно. Мы находимся по одну сторону баррикад и делаем одно дело, а именно – пытаемся ликвидировать последствия взрыва и спасти Тедас, – произнес Дориан с таким видом, как будто не уловил в словах Каэдель иного подтекста. «Держись подальше от отца», «ты ему не пара», «ты опасен», «ты тевинтерец и тебе нельзя верить». Ничего, чего ранее не говорили ему чужие глаза и языки. - Я не хочу, чтобы маг был так…близок к моему отцу, – таки сбилась с вызубренных фраз, стоило только чуть конкретнее намекнуть на отношения. Но недостаточно, чтобы Дориан перестал играть в непонимающего. - Солас тоже маг. Мадам Вивьен маг. У твоего отца метка на руке магического происхождения. Боюсь, тут и без меня – мага – очень много магии в целом сосредоточилось вокруг Маханона, – спокойно произнес Павус, таки сделав пару глотков вина, тут же поморщившись. – Ну и гадость. - Ты понял, о чем я! – воскликнула эльфийка, в порыве эмоций стукнув ладонями по спинке стула. Почти задремавшие вояки в центре зала вздрогнули и сонно заозирались в поиске источника шума. - Нет, не понял. И будь добра – не так громко, тут люди пытаются поспать, – строго произнес Дориан, нахмурившись. Ему не нравится, что ему указывают, что делать, с кем и как общаться. Он натерпелся этого от отца в Тевинтере. От этого, в том числе, он сбежал. И нашел себя в Инквизиции, в Скайхолде, рядом с Лавелланом. С Лавелланом, который сейчас один корпит над бумагами в ночи. Который, в минуты душевного раздрая, обычно уходит охотиться при любом удобном случае, лишь бы сбежать от удушливого состояния одиночества. «О, панталоны Андрасте, Дориан Павус – ты самый эгоистичный мудак и провалиться тебе в Тень за это». Где-то в районе груди противно потянуло. И было бы здорово, будь это от алкоголя, но нет. К сожалению, дело не в вине. - Нам не нужны проблемы, которые потом возникнут от мага. – заявила Каэдель, скрестив руки на груди и упрямо не смотря на собеседника. – Я не сомневаюсь в том, что, сделай ты что-то не так, поддавшись слабости своего колдовской натуры, мой отец лишит тебя головы. Пусть даже если она ему и нравится, – кривая усмешка на пухлых девчачьих устах выглядит отвратительно. – Но я не хочу, чтобы он повторно проходил через это, поэтому и требую, чтобы ты первым отступил и оставил его в покое. Иначе познаешь каково это, когда острый металл разрезает твою плоть. - Что значит, повторно проходил через это? – насторожился Дориан, увидев в глазах эльфийки помимо тоски еще и чувство, схожее на обиду. Тевинтерец знает, о чем говорит – он этот взгляд наблюдает в зеркале с тех пор, как разорвал отношения с отцом, когда узнал, что родитель готов прибегнуть к магии крови, лишь бы изменить наследника. - Не твое дело, – тут же ощетинилась Каэдель, как только поняла, что сказала слишком много лишнего. - Давай будем честными, я не могу винить тебя в предвзятости ко мне – тевинтерец, маг, некромант, пусть и обаятельный. Но ты просишь от меня определенных действий, не приводя никаких аргументов, – и тут же добавил, когда увидел, что эльфийка открыла рот для озвучивания возражения. – Действительно стоящих аргументов. Все, что сейчас ты произнесла – это слова дочери, которая беспокоится за отца. - Я не беспокоюсь, я уверена, что как только что-то выйдет из-под контроля, он легко лишит тебя головы, – недовольно пробурчала Каэдель, по-детски трогательно и непроизвольно надув губы. Как дети делают, когда обижаются, что взрослые их не слушают. «Ребенок, она еще ребенок, помни об этом». - Я тоже не сомневаюсь в том, что твой отец способен постоять за себя. Но если ты хочешь, чтобы я действительно подумал над твоей просьбой, – вскрик «требование!» был успешно проигнорирован. – Либо ты приводишь более весомый аргумент, не утаивая, либо приходи поговорить потом, когда будешь готова. - Ладно, если ты хочешь знать, что тебя ждет, то слушай, – эльфийка поднялась, придвинула свой стул ближе к Дориану, максимально нарушая его личные границы, села за стол и с желчью продолжила: - Моя mamae была магом. И когда мне было семь лет, она поддалась слабости и искушениям, позволила демону вселиться в нее, стала одержимой. И мой отец, чтобы спасти клан, снес ей голову тем самым клинком, который он всегда таскает с собой, хотя может себе позволить и более качественный меч. И твоя так любимая лощеная башка так же покатится по земле, пока ее не остановит чья-то милостивая нога. И, так и быть, эта нога будет моей. Только я не просто остановлю, но еще и прицельно метну ее свиньям в хлев, – злобно почти прошипела Каэдель, оскалившись. Дориан бездумно смотрел на ее лицо искаженное злобой и…болью. Он представил, что может чувствовать мужчина лишая жизни свою жену. Мужчина любящий и заботящийся об избраннице – или избраннике, так как Павус почувствовал на себе ту трепетную нежность, которую Лавеллан пусть редко, но позволял проскользнуть в свои движения, в свои взгляды, в свои жесты. Мужчина, не способный сказать вслух, но делом показывающий свою привязанность – Лавеллан всегда во время стоянок протягивает Дориану более теплый плед; как якобы случайными движением всегда оттряхивает его волосы от травы и песка; как касается дрожащими от напряжения пальцами всякий раз, когда возвращается с разведки, тем самым успокаивая притворявшегося спящим переживающего любовника. Мужчина – убивший свою жену, мать своего ребенка. Дориан перевел чуть более осмысленный взгляд на кусавшую нижнюю губу Каэдель, нервно выстукивающей пальцами по столу дерганный рваный ритм. Не смотря на то, что внешностью она пошла, видимо, в мать, ее мимика и некоторые повадки были точной копией отца. Внезапная догадка ослепила болезненной вспышкой: - Ты видела это. Каэдель дернулась как от удара, оскалившись и злобно бросив: - Не твое дело, шем! Я тебя предупредила! – порывисто поднявшись так, что стул накренился и перевернулся, эльфийка выскочила из таверны, как будто от этого зависит ее жизнь. Но ее реакция говорила сама за себя. Она была зла, она была обижена. Все эти слова про «защитил клан» - лишь вбитые ей и ею самой истины, которые она никак не может полностью принять. Семилетняя девочка, увидевшая покатившуюся по траве голову своей матери. Ребенок, разглядевший в руке молчаливого отца клинок окропленный кровью кормилицы. Дитя, у которого за один миг полностью изменилась жизнь. И можно сколько угодно говорить ей, объяснять, почему итог оказался таким. Каэдель пыталась и пытается до сих пор примириться с тем, что это была необходимость вызванная желанием защищать не только клан, но и ее саму. Но эта боль, эта обида и злость на отца, лишившего ее матери, глубоко укоренилась в ее сознании. И ей хочется быть с единственным живым родителем в нормальных отношениях – Дориан замечает, как она тянется к Маханону. Что она видит его вину и боль перед ней, но раз за разом ее собственная обида заставляет говорить гадости, злиться и чуть ли не отрицать их родство. А Лавеллан в свою очередь старается стойко выдержать это все, принимая град порицаний и недовольств с едва заметной улыбкой. - О, демоны тебя раздери! – воскликнул Дориан, поднявшись и быстрым шагом направившись в крепость, игнорируя робкий солнечный первый луч рассвета на чистом и ясном небе. Если Каэдель надеялась испугать его возможной расправой и тем самым отвадить от своего отца – то она сделала с точностью наоборот. В груди неприятно тянет, горло сжимает так, что дыхание сбивается за считанные секунды. Или все дело в том, что Дориан чуть ли не взлетел по лестнице башни вверх, вваливаясь в покои Инквизитора, тем самым заставив Лавеллана, уснувшего за столом на бумагах, вздрогнуть и подскочить. - Amatus, – почти выдохом, почти признанием, почти откровением. В тишине спальни, где только занавески чуть слышно шуршат от всегда открытых балконных дверей, тихое слово прозвучало оглушающим громом. Маханон по-птичьи наклонил голову, огибая стол и настороженно смотря на замершего Дориана. Сам же Павус вглядывался в темные глаза эльфа, замечая помимо опаски и отблеска неверия самую настоящую радость, которая была вызвана его приходом. - Amatus, – тихо, но уверенно, уже без боязни и неловкости. Дориан пересек разделяющее их расстояние в несколько широких шагов, протягивая руку и ласково коснувшись теплой ладонью щеки Лавеллана. – Ты знал, что чернила плохо смываются с кожи? – усмехнулся, потерев большим пальцев чернильную кляксу на подбородке, отчего Маханон недовольно поморщился. Но не от прикосновений, а от того, что опять на его физиономии помимо шрамов будет художества так и кричащие, что Инквизитор уснул за письмами и бумагами и вообще – отпустите Инквизитора в лес, он устал. Лавеллан требовательно посмотрел на Дориана, нарисовав в воздухе на уровне лица знак вопроса. «Что случилось?». - Я не смирился с тем, что у тебя есть дочь, – Маханон озадаченно нахмурился, скрестив руки на груди. «Да, некоторые повадки, видимо, передаются на генетическом уровне». – Но я готов принять тот факт, что она у тебя есть, – наблюдать за тем, как нахмуренное выражение лица меняется на растерянное было одним удовольствием. – А, следовательно, придется иногда приглядывать, чтобы ей не наливали вина, по крайне мере настолько паршивого, как в Скайхолде, – Павус хмыкнул, когда сильная рука схватила его за рубашку на груди, чуть скрутив ткань. – Будет неловко, если ее первый опыт испития алкоголя будет настолько паршивым. А твое чувство прекрасного, не переживет вида меня без скальпа. Дориан едва слышно рассмеялся, когда Лавеллан, явно немного поразмыслив над сказанным, лишь покачал головой да прижал ладонь к лицу, как будто вопрошая всех богов за какие грехи ему дался этот тевинтерец и что с ним делать, если любить тяжело, а убить рука не поднимется. И да, Дориан без скальпа ему не нужен, нужен целым и живым, какая ирония.