Тени цветов

— Ты должна написать Леопольду и попросить прощения. Никогда в жизни я не знала подобного унижения. А твой кузен! Как ты с ним обошлась? Стыдись, Дрина! Герцогиня всхлипывала в платочек. Виктория не выпускала Дэша из рук, и его сдавленное ворчание звучало монотонным аккомпанементом всхлипываниям ее матери. Лапка в лубке бесполезным отростком висела в воздухе. Спаниель по-прежнему негодовал. Виктория ухватила его покрепче, игнорируя слабую боль в спине. — Мама, таково мое решение. — Твое решение неверно! Я дала тебе столько любви, была с тобой так терпелива, ты обязана прислушиваться к моему мнению. Но ты не позволяешь мне направлять тебя. Виктория отвернулась. Да, мама, сколько же всего ты мне дала. Она помнила долгие одинокие годы в заточении Кенсингтонской системы. Помнила презрение Конроя, преследовавшее ее день за днем, год за годом, помнила, как герцогиня молчала, вторила ему или смеялась над дочерью вместе с ним. Они сломали в ней что-то важное, и перелом сросся криво — или не сросся вообще. Каждым таким пустым разговором о своей любви мать открывала и ломала этот перелом снова и снова. — Дрина, ты должна смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю! — Я ничего не должна. — Ты этого не заслужила. У меня есть свои глаза. — Я сказала, что приняла решение. На этом всё. — Что ж, я… поистине, ты выросла чрезвычайно самолюбивой. Будь ты королевой всего мира, ты все же обязана быть почтительной к собственной матери. Виктория уселась на диван. Спину ломило так, будто она была не из мышц и костей, а тонкой и хрупкой, как бумага. Дэш забарахтался на коленях. Если бы все его лапы работали, он делал бы то, чего герцогиня на дух не переносила: скакал бы перед ней, лаял и запрыгивал на ее юбки. Королева шикнула на своего питомца. Когда Дэш только поселился в ее сердце, она так ему завидовала. Ее слова ничего не меняли в поведении матери. Ее слова ничего не значили для Конроя. Как жаль, что она, Виктория, не может вести себя так, как ее любимец — бегать, кусать и лаять — тогда всем пришлось бы слышать ее и слушать. — Мама, — сказала она. — Пожалуйста. Я пыталась полюбить Альберта. — Пыталась? Почему только пыталась? Попытки было недостаточно! Спаниель копошился, упорно стараясь высвободиться. Виктория уткнулась лицом в мохнатую спину. Мама, подумала она, о, мама, подойди же, сядь рядом, пожалуйста, подойди и скажи мне, что я была храброй. Скажи мне, что Альберт всё говорил и говорил о музыке, искусстве и прогрессе, обо всем, что он любит больше всего на свете, и глядел скучающим взглядом всякий раз, как я упоминала Дэша или лорда М. Скажи, что он был жесток к ним обоим. Скажи, что он нашел изъян в каждой клеточке, каждой частичке моего существа, и я, смотря на себя, уже не видела ничего хорошего. Скажи, что он держал нож у моей груди. Герцогиня переместилась к дивану. Ей показалось, что Виктория плачет. И, конечно, эта жалкая собачонка рычит. Она хотела погладить королеву по голове, но побоялась приближать руку к зловредным зубам. — Ох, милая. Моя бедная маленькая девочка. Мы еще можем всё поправить. Виктория подняла голову, взглянула прямо на мать, и герцогиня с удивлением заметила, что ее глаза сухи. И не взбалмошная юность отражалась в них, а долгие, долгие горькие годы. — Мама. Альберт оказался еще менее взрослым, чем я ожидала. — О чем ты говоришь? Ему двадцать! Он мужчина! — Мне тоже двадцать, а ты говоришь со мной, как с ребенком. Герцогиня стремительно отошла. — Не нужно глупых доводов, — отрезала она. — Альберт так умен. У него благородное сердце. — Он не выказал этого благородства по отношению ко мне. — Очередной глупый довод! Тебе следовало простить его. — Почему? Теряя уверенность, герцогиня злилась всё сильнее. Столько лет она видела в дочери комок глины, чистый холст. Но Виктория каким-то образом росла, принимая форму, которую ее мать никак не могла определить. Форму, которой она ей не придавала. — Дрина, нельзя таить обиду. — Я не хочу таить обиду. Просто теперь я знаю Альберта лучше. Он показал мне себя, когда мы были в лесу. Мать позеленела, побледнела. — Нет, — выдохнула она, — не может быть! — Это правда. Я ясно увидела его характер. — Его… его характер? О, будь осторожнее со словами, дитя. — Герцогиня прижала руку к груди. Когда кровь прилила к ее бледному лицу, Виктория поняла — и почувствовала, как краснеет сама. В голове ее проносились мысли, которыми она не могла поделиться, как бы ей ни хотелось. О, мама. Мужчина целовал меня в моей постели, и я хотела видеть его всего, целиком. Хотела делать с ним то, о чем шепчутся мои дамы. Герцогиня уселась на другой конец дивана. — Мужчины, — вымолвила она, — мужчины сами не сразу понимают свою натуру. Они не умеют чувствовать так глубоко, как мы. Я знаю — знаю, моя милая — что Альберт научится лучше понимать тебя. — Ему не представится такой возможности. Чувствуя нечто сродни негодованию, герцогиня увидела, как изменилась ее дочь. Маленькое чахлое вздорное создание чуралось ее, предпочитая Лецен, и теперь перед ней сидела женщина, глядевшая на нее пронзительно яркими глазами покойного герцога. Упрямство ей досталось по наследству от него же. Герцогиня вышла замуж за солдата, и дух войны поднимался в его дочери. — Дрина, предупреждаю еще раз, ты совершаешь серьезную ошибку. Виктория потянулась к ее руке. Герцогиня позволила взять себя за руку, но ответного жеста не сделала, не сжала тонких белых пальцев. Не по нраву пришлось герцогине жалящее ее изнутри чувство. Это Дрине должно быть стыдно. — Мама, я выслушала тебя. Прошу тебя, услышь и ты меня. — Я слушала всё, что ты говорила, дитя, бога ради! Королева вздохнула, не находя слов. Молчи, кричали они ей столько лет, они — мама и Конрой. Молчи, девочка. Ты ошибаешься. Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты ошибаешься, ошибаешься. Пес заскулил. Виктория осторожно развернула его, чтобы показать матери раненную лапку. — Альберт знал, что лапка сломана. Он начал было мне помогать, а потом оскорбил меня, бросил нас в лесу и не вернулся. Герцогиня вдруг пожалела, что не взяла дочь за руку. — Дрина… ох, Дрина, мне не сказали. Виктория погладила бархатистые собачьи уши. Настроение в комнате изменилось. Мать не решалась смотреть на нее. — Дрина, я не оправдываю поведение Альберта. Он должен был извиниться. Виктория ждала. «И всё же», — скажет сейчас герцогиня. Затем последует оправдание. — И всё же, дитя мое… не следует осуждать его на основании одного только этого поступка. Обида камнем легла на плечи королевы, сгорбив ее, вдалбливая боль глубоко в позвоночник. Женщина, давшая ей жизнь, должна была понять. Один-единственный поступок выкристаллизовал, определил Альберта. Удерживая Дэша у плеча, она поднялась на ноги. — Альберт, — бросила она, — мой кузен Альберт мыслит о благородных вещах. Я верю, что он добр и великодушен. Но это великодушие, это благородство он не желает направлять на меня. Она двинулась к двери. Шелестя юбками, герцогиня пошла следом. — О, Дрина, подумай еще. Твой дядя Леопольд и я возлагали на него такие надежды. Это был неудачный инцидент, и я не могу оправдывать такое поведение, но ты не должна от него отказываться. Я верю, что Альберт высокого мнения о тебе. Он стал бы тебе лучшим мужем, чем Великий князь, моя милая. Лучшим, чем многие другие. Не мог он оказаться идеальным! Нельзя ожидать от мужчины истинной доброты, истинной мягкости. Не бывает таких мужчин. — Бывает, мама. Королева открыла дверь. Дэш лизнул ее в подбородок. Она прижала его к себе, поцеловала в нос, в щекочущие усы, закрываясь им от последовавшего за ее словами взрыва. — Александрина! Что ты сказала? О каком мужчине ты говоришь? Дрина, остановись! Мать ринулась за нею вниз по лестнице. Виктория едва не споткнулась. Где же он? Он созвал кабинет министров в Виндзор, чтобы провести совещание сегодня вечером в Большом зале. Пожалуйста, молилась она, Господи, пусть он будет там. Она спустилась к подножию лестницы. — Дрина, куда ты бежишь? Ты обязана объяснить мне, что имела в виду! Какую еще глупость ты сотворила? Завидев двери, ведущие в зал, Виктория бросилась к ним. И лишь она добралась до цели, из дверей вышел Мельбурн. Ей так хотелось влететь прямо в его надежные объятия, но она только остановилась прямо перед ним, беззвучно прошептав: «Помогите». Мельбурн взглянул на спешащую по следам дочери герцогиню. — Ваша светлость, — поклонился он. — Прошу прощения за то, что вынужден лишить вас общества королевы, но ее присутствие необходимо на сегодняшнем совещании. Герцогиня моргнула и резко обернулась к Виктории, от чего ее локоны пружинисто запрыгали. — Ты не говорила мне об этом. Ты собираешься присутствовать на совещании кабинета? — Да, мама. Я давно желала это сделать. Министры сегодня направили мне первое приглашение. Ложь далась ей легко. Мельбурн протянул руки за Дэшем, коснувшись рук Виктории. Ее пальцы были холодны и льнули к его, таким теплым. — Министры скоро прибудут, мэм. Герцогиня смотрела, не моргая. Дэш в руках Мельбурна не переставая вертел хвостом и всё норовил его лизнуть. — Дрина, внимательно слушай министров. — Да, мама. Королева проскользнула в зал. Заметивший ее выражение лица Мельбурн еле заставил себя еще раз поклониться герцогине и быстро выпрямился. Виктория рассказывала ему о своем детстве, и от рассказов этих веяло холодом, как в пробираемом сквозняками заброшенном доме. — Ваша светлость, — сказал он, поглаживая Дэша, — желаю вам приятного вечера. — Одну минуту, лорд Мельбурн. За спиной у себя он слышал, как королева, громко топая, меряет шагами зал. Сохраняя приветливое выражение лица, Мельбурн посмотрел на хмурящуюся герцогиню. Она напомнила ему покойную жену. Не ту Каро, которую обуревала истерическая ярость, угрожавшая всему, что встречалось на ее пути — нет, гнев герцогини был не менее замкнуто-угрюм, чем злость Альберта. Она напомнила ему Каро, истово жалевшую себя. Каро точно так же причиняла боль окружающим, в собственных глазах оставаясь жертвой несправедливого мира. Герцогиня попыталась заглянуть ему за спину. Он не сдвинулся с места. — Мне было еще что сказать своей дочери, Мельбурн. — Министры тоже хотят немало ей сказать. — Ну что ж, в таком случае передайте ей, чтобы она навестила меня после. Мельбурн склонил голову. И не подумаю, подумал он. Герцогиня сделала шаг назад. Зародившееся в ней подозрение укрепилось. — Лорд Мельбурн, я должна делать то, что во благо ее величеству. — Как и я, ваша светлость. Его голос сказал ей больше, чем он это осознавал. Его голос сказал ей слишком много. Красноречивым было абсолютно всё — его ненавистное привлекательное лицо, его рост, то, как довольно устроился в его руках королевский спаниель. И давно знакомая грусть вновь овладела ею. Двадцать лет назад она выносила поспешную беременность, родила слабого ребенка не того пола. У нее уже были дети, которых она хотела, дети от первого брака. Новый ребенок был зачат в угоду английскому трону, которому нужны были новые наследники на смену бедняжке принцессе Шарлотте и ее мертворожденному сыну. Смерть подкралась снова — умер герцог, ее муж. Его брат король терял детей одного за другим. Вскоре над крохотной головкой ее дочери повисла призрачная корона. Конрой вошел в ее жизнь безграничным благословением. Он стал ее крепостью. К нему она чувствовала то, чего не чувствовала к герцогу. Ей нравилось то ощущение безопасности, которое он ей дарил. Ей нравилось нуждаться в нем, теряться в нем, и мысли о ребенке соперничали в ней с благодарными мыслями о Конрое, от которого она так зависела. Когда принцесса проявляла к нему неприязнь, герцогиня разделяла его обиду. Когда он был суров с Дриной, герцогиня становилась на его сторону, и лишь иногда что-то покалывало в душе, когда она слышала плач дочери в темной спальне. Это слабое покалывание, это ощущение неправильности происходящего вернулось к ней теперь. Герцогиня привычно отделалась от него, вздернув подбородок, взмахнув блестящими юбками. Она сделала всё, что могла. Она пыталась вырастить из своенравной Дрины утонченную женщину. Если у девочки были жалобы, то что ж, Дрина была крайне трудным ребенком, необучаемым — и они оба, герцогиня и Конрой, сделали всё возможное. Премьер-министр принял невозмутимый вид. Всякий раз, как он видел эту женщину, ее дочь удивляла его всё больше. Виктории досталась некоторая доля материнского эгоизма, но ее эгоизм произрастал не из зловредности, а возможно, из того, что ей причинили мать и елейный карьерист Конрой. Они отказывали девочке в столь многом, что, повзрослев, она ограждала свои желания и стремления с чрезмерной силой, чрезмерной стойкостью. — Ваша светлость, я должен присоединиться к своим министрам. Прошу прощения. Он начал было закрывать дверь. Герцогиня придержала ее. — Моя дочь совершенно невинна, Мельбурн. Она ничего не знает о мире. Мельбурн старательно запретил себе думать, какой цвет приобрело бы лицо герцогини, если бы она вдруг узнала. Покидая покои Виктории, они проверили коридор. Коридор был пуст, и они остановились. Прическа королевы была кривовата. Она показала Мельбурну, как заплести пряди в косы, как приладить шпильки, и результат второй попытки оказался достаточно сносным, чтобы явить его свету дня. Встав на цыпочки, Виктория поцеловала его в щеку. Он пятился, уходя — не по требованию протокола, а просто чтобы видеть ее и ее улыбку, и неловко заплетенные косы как можно дольше, пока ему не пришлось завернуть за угол. — Простите, не соглашусь, — сказал он. — Невинность королевы не делает ее невежественной. К тому же, я склонен полагать, что чистота всегда будет присуща ее натуре. — Как же… с чего бы… неужто вы, сэр, хотите просветить меня о характере моей же дочери? — Нет. Я хочу провести совещание кабинета, и ее величество будет его ценным ресурсом и украшением. Доброго вечера. Герцогиня поспешила удалиться, прежде чем дверь закрылась у нее перед носом. Сейчас ей как никогда необходим был Конрой. Ей недоставало его советов и его общества. Какая-то мысль метнулась в ее голове напоследок, но герцогиня опять от нее отмахнулась. Эта мысль вернется к ней чуть позже и будет преследовать по всему замку, как одинокое дитя. Слезы, пролитые Викторией в одиночестве — слезы, не осушенные ее матерью — вымыли меж нею и ее маленькой девочкой глубокую лощину, и герцогиня уже не знала, как через эту лощину перебраться. Виктория стояла в Большом зале перед рыцарскими латами, отполированными до зловещего блеска. Она провела большим пальцем по лезвию меча. Острый — порезаться можно. — Лорд М, — позвала она. Мельбурн уже шел к ней. — Мэм? — Моя мать ушла? — Ушла. Боюсь, я был с ней груб. — Хорошо. Я рада. Она стояла, неподвижно застыв, как твердый металл. Мельбурн уложил Дэша на подушки в кресле и встал за ее спиной. Виктория откинула голову назад, ложась затылком на его плечо. — Думаю, они мне пригодились бы, — кивнула она на доспехи. Мельбурн обвил ее талию руками. — Я так не считаю, мэм. Он вдохнул запах гардений, пропитавший ее волосы. Она водила кончиками пальцев между костяшек его пальцев. — Возможно, их стоит надеть вам, лорд М. Против тори. Может быть, против дяди Леопольда. — Отличная мысль. — Носить их было бы тяжело? — Несомненно. Однако, мэм, я силен. Почти так же силен, как вы. Прижавшись щекой к его шее, она закрыла глаза. Храня их общую неподвижность, Мельбурн поднял глаза. Многовековые короны и скипетры высились над их головами в рамах громадных картин. Пустые металлические рыцари, эти оболочки королей, окружали их. Гербы ее предков покрывали потолок и стены. И всё это должна нести на своих узеньких плечах она одна. Если бы только он мог быть ей опорой. Если бы только он мог взять всё, что знал, что имел, всего себя, и вплести, влить в нее. Но ему оставалось лишь целовать ее висок и греть ее ледяные пальцы в своих. Виктория открыла наконец глаза, и они были ясны, как утренняя роса. Она развернулась в его объятиях. — Лорд М, полагаю, вам нужно позвать министров. — Как только вы будете готовы, мэм. — Я готова. Министры прохаживались во дворе. Сейчас они собрались и по одному склонялись над рукой королевы. Некоторые из них скрывали свое неодобрение. Другие этим себя не утруждали. Третьи были рады ее видеть и, потрепав спаниеля, справлялись о его здоровье. Виктория знала большинство министров через своих фрейлин. Подозрительные взгляды, метавшиеся от нее к Мельбурну, не слишком ее расстраивали. Она словно попала в тихую гавань, укрывшую ее от бури. Ни мамы, ни Альберта, ни Леопольда. Пусть не все министры ей улыбались — она предпочитала находиться здесь, в самом сердце власти вигов, чем с любым из членов своей семьи. — Итак, — произнес Мельбурн, — ваше величество, милорды, господа. Приступим? Он встретился с ней взглядом, слегка искривив в улыбке губы, и, прежде чем отвернуться и пожать руку канцлеру, указал глазами на кресло рядом со своим. Виктория взяла Дэша с собой. Ропот удивления прошелся по собравшемуся правительству, когда королева уселась, а пес неловко устроился у нее на коленях, примостив лапку в лубке на столешницу. — Дать вам слово, юный сэр? — спросил канцлер. Виктория дотронулась до подбородка Дэша. Обычно он не обращал внимания на команды, но на сей раз, когда она шепнула: «Голос!», Дэш пронзительно взвизгнул. Политики захохотали, стуча кулаками по столу, кое-кто даже зааплодировал, а мохнатый оратор сопел, высунув язык. Премьер-министр улыбнулся. — Господа, мы наконец услышали правдивое изложение политики тори. Новый взрыв хохота — и Виктория почувствовала под ногами твердую почву. Здесь она не чувствовала прошлое. Мама не могла заставить ее вновь почувствовать себя маленькой девочкой, пока она сидела среди своих министров, с милым Дэшем в руках и рядом с лордом М. Встал первый оратор. Виктория слушала и смотрела. Они говорили о поддержке, которую получили ирландские националисты. По этому поводу прозвучали неуклюжие каламбуры, вроде «тори с Пилем страну задымили, ирландцы с О’Коннелом ее б пропили». Виктория смеялась. Кто-то вспомнил о сосланных чартистах, и головы повернулись к королеве, ожидая ее реакции. Она прижала туфельку к штиблете Мельбурна. — Я рада, — сказала она, — что в столь сложном вопросе оказалось возможным проявить милосердие. Министры кивали, одобрительно бормоча. Совещание продолжалось. Все хотели обсудить депеши из Афганистана и Китая. Были подсчитаны и восхвалены последние победы. В потоке голосов звучали другие новости из колоний. Из высоких окон в Большой зал спустились сумерки. Лакеи зажгли лампы. Министры пили, и королева пила вместе с ними, держа в руке чашку с водой для Дэша. Канцлер и лорд-хранитель печати кормили песика печеньем. Премьер-министр выступил с речью о законе о браке, и большинство собравшихся аплодировало. Виктория хлопала, пока у нее не стали гореть ладони. Слова и лица, переплетаясь в плотный гобелен, не подпускали ночь близко. Свет ламп пронизывал темноту бело-золотыми нитями. Виктория баюкала спящего Дэша. Ее туфля по-прежнему прижималась к ноге Мельбурна. Я счастлива, думала она. Я в безопасности, и я знаю, что буду еще счастливее, чем сейчас. Мельбурн не глядя чувствовал ее улыбку. В его мыслях, за всей риторикой и звоном стаканов, за осознанием того, что его правительство никогда еще не проводило столь успешного заседания, укрепилась простая уверенность. Виктория, говорило его сердце, …Виктория, я горжусь тобой.