Тени цветов

Часы в вестибюле дворца пробили полночь. Веллингтон хмурясь почесывал затылок. Пиль вытаптывал дорожку в ковре. — Ума не приложу, — сказал он. — Негодяй исчез. Где он прячется? В сточных трубах? Мои люди давным-давно должны были найти его. — Он повернулся к королеве. — Простите, ваше величество. Мне очень жаль. Королева стояла у подножия лестницы. За ее спиной, положив руку ей на плечо, стоял бледный как полотно премьер-министр. Без особого удивления Веллингтон заметил, что она подается назад, опираясь на Мельбурна. Королева выглядела изможденной. Рукав ее был разорван. Пройди пуля через это тоненькое тело, какой-нибудь политик или принц уже летел бы гонцом в Ганновер с радостными вестями для Камберленда. Вот уж неприятный тип. Герцог почему-то сомневался, что сообщение о кончине королевы повез бы Мельбурн. Мельбурн в таком случае скорее приставил бы дуло пистолета к собственному виску. Старый солдат подошел к королеве. Она слабо улыбнулась ему. Рука Мельбурна не двинулась с ее плеча. Веллингтон подумал, что его политический противник выглядит даже более изнуренным, чем юная королева. — Ваше величество, — поклонился Веллингтон, — могу ли я чем-то быть полезен вам? — Да, пожалуйста, известите парламент о том, что я не пострадала. И сообщите, что злоумышленник вскоре будет задержан. — О да, — подхватил Пиль, — он черт… безусловно будет задержан. — Сэр Роберт ударил кулаком в ладонь, просчитывая возможные ходы, размышляя о заговорах и соучастниках, сердито бухтя клятвенные обещания. Королева улыбнулась ему. Улыбнулась Веллингтону. И бессознательно плотнее прижалась к Мельбурну. Виконт взглянул на герцога, в глазах которого застыло невольное молчаливое понимание. — Я так и сделаю, мэм. С вашего позволения, я приступлю немедленно. Палата собралась. Лорды с волнением ждут новостей. — Благодарю вас, ваша светлость. Можете идти. Экипаж Веллингтона отъехал. Пиль нахлобучил цилиндр и снова снял, чтобы поклониться королеве, коротко кивнул Мельбурну. — Ждите от меня вестей утром, ваше величество. — Благодарю, сэр Роберт. Уже стоя в дверях, Пиль обернулся. — Говорят, что он похож был на сумасшедшего, — сказал он. — Говорят те, кто его видел. Безумные глаза и тому подобное. Отъехал второй экипаж. Вестибюль опустел. Мельбурн и королева медленно поднимались вверх по лестнице. Она еле волочила ноги, шаркая туфлями. Он шел боком, следя, чтобы она не оступилась. — Лорд М. Я знаю, как поймать стрелка. Виктория споткнулась. Он придержал ее за спину. — Да, мэм? Как бы вы его поймали? — Не поймала бы, а поймаю. Я поеду на прогулку снова, тем же маршрутом, и выманю его из укрытия. Мельбурн застыл, пригвожденный к месту ужасом. — Пожалуйста, не надо этого делать, мэм. Виктория продолжала подниматься. Он взял ее за запястье, останавливая ее. — Это будет верный поступок, — сказала она. — Верный. Но неправильный. — Я так не считаю. Она повернула руку, которую он удерживал, провела указательным пальцем по переплетению вен на его запястье. — Я думала не один час, лорд М. Я должна выманить этого человека. Я попытаюсь сделать это завтра и буду надеяться, что его схватят немедленно. И поеду я одна. — Ни за что! — Я поеду одна. Вы возглавляете мое правительство. Если я… если вдруг… — она сглотнула, беря себя в руки. — Если меня не станет, должен оставаться один из нас. — Нет. Вы не можете рисковать собой, мэм. Пожалуйста. — Но как иначе? Люди Пиля не справились. Единственное, что они выяснили, это слухи о том, что стрелявший безумен. Кого еще он может попытаться застрелить? Кого он может убить? Какого-нибудь невинного человека. Ребенка. Мельбурн замотал было головой, но Виктория обхватила его виски ладонями. — Я считаю это своим монаршим долгом. — Но это не ваш долг, мэм. Ваш долг беречь себя. — И беречь свою страну. Я не могу проявлять трусость. — Лучше бы вы трусили! Его треснувший голос поразил ее. Она уронила руки ему на плечи. Мельбурн поймал их, сжал меж своих ладоней, словно удваивая силу своей мольбы, своей молитвы. Все нужные слова исчезли. Я отдал бы тебе свою жизнь. Виктория, я отдал бы свою жизнь и то, что будет после, лишь бы удержать тебя от этого. — Мэм, я умоляю вас. Он начал опускаться на колени. Она попыталась удержать его, но Мельбурн был сильнее физически. Он упал на одно колено, держа ее руку в своей. Оба вспыхнули — эта поза предполагала совсем другой вопрос. Виктория стояла неподвижно, и он притянул ее за бедра ближе, прижавшись лицом к ее животу. Она склонилась над ним, обнимая его всклокоченную голову. Мельбурн чувствовал, как поднимаются, напрягаясь, ее ребра, выталкивая из груди ломающийся от боли голос: — Я не хочу этого делать, лорд М. Но я это сделаю, потому что должна. Мельбурн до боли прикусил губы. Она не должна видеть, как он плачет. Ей нужно, чтобы его сила не уступала ее. Но он был не так силен, как она, и его губы почти кровили. Она поцеловала его ухо, обдав шею трепещущим дыханием. — Мэм, — выдохнул он в складки ее платья. — Позвольте мне ехать с вами. — Нет. Нет, не позволю. Я желаю, чтобы вы оставались здесь. — Желаете или приказываете? Он поднял на нее глаза. Она колебалась. Мельбурн сжал ее бедра крепче. — Вы приказываете мне, мэм? Она не могла произнести слова, которые когда-то давались ей так легко. Когда-то она принуждала его прогибаться согласно ее воле — забывая, как ненавистно ей было, когда то же самое делали с ней. В полнящейся страхом ночи он стоял перед ней на коленях, и она не могла ему приказать. — Лорд М, я желаю, чтобы вы оставались здесь. Я желаю, чтобы вы находились в безопасности и ждали моего возвращения. Он услышал в ее голосе, как колеблется, проседая, осыпаясь, ее выдержка — и Виктория ощутила это тоже. Подступала паника, стремительно завладевая ею, сковывая ее ледяными объятьями. Она внезапно поцеловала Мельбурна в лоб и, вырвавшись, побежала прочь — пока он не успел прикоснуться к ней снова.

***

Мельбурн не пытался уснуть. Пламя в камине в библиотеке отбрасывало рваные зубастые тени, скрежетало по бумаге перо. Закончив страницу, Мельбурн перечитал ее и обнаружил, что не помнит и половину написанной чепухи. Однако он перевернул страницу и продолжил писать. Нельзя позволять себе думать. Нельзя позволять своим мыслям застить глаза. Но мысли не спрашивали его позволения, подсовывая страшные образы один за другим. Холодная сталь. Алое на шелке. Грохот закрывающего склеп камня. Он последует за нею. Нет, нельзя — кто позаботится о Дэше? Ручка выкатилась из его пальцев. Слеза размазала бессмысленный набор слов. Чернила растекались, как кровь. — Лорд М. Мельбурн обернулся. Встал. Виктория выступила на свет из мрака дверного проема. Пламя горело в ее распущенных волосах, просвечивало сквозь ночную сорочку. Тиканье часов успело отсчитать, кажется, целую жизнь, прежде чем он произнес наконец: — Мэм? Она закрыла за собой дверь. Повернула в скважине ключ. Босые ноги прошлепали по теплому дереву. Они встретились в центре комнаты, где золото каминного пламени багровело, переходя в мягкий сумрак. Она влетела прямо в его руки и стиснула его в объятьях. Мельбурн зарылся лицом в ее волосы. Слушая тихое биение его сердца, Виктория заговорила таким же тихим голосом: — Я не могу сказать вам: не бойтесь. Я боюсь не меньше. На ее висок упала слеза. Его слеза. Виктория не стала стирать ее, и слеза заскользила по ее лицу. — Мэм, — сказал он, — вашей храбрости хватит на нас обоих. — Я храбра, потому что у меня есть вы. Тикали часы. Промежутки между щелчками стрелок становились всё длиннее. Ночь черной шалью заволокла, укутала библиотеку. Взяв Мельбурна за руки, Виктория попятилась. Он последовал за ней в золотое сияние, как на привязи. Усевшись на толстый ковер перед камином, она заставила Мельбурна опуститься на колени. Тик-так. Оба замерли. Пуританские наставления, которые Виктория слушала всю жизнь, вновь зазвенели предупреждающе в ее голове, прогремели оглушающим обвинением. Грех. Позор. Но здесь не было греха. Она переплела свои пальцы с его. Он мешкал. Тик-так. Измена, завозилась смутная, мутная мысль. Но страх за нее говорил в нем громче. Разоблачение, позор, оскорбления, насмешки. Но она ведь знала, она всё это знала, и тем не менее ложилась навзничь и тянула его с собой. Мельбурн едва не потерял равновесие, но выправился, удержался, прижав ее руки по бокам, нависая над ней, и Виктория невольно выгнулась, толкнувшись грудью в его грудь. Опершись на локти, Мельбурн целовал ее, спускаясь от виска к шее, целовал ложбинку, открывшуюся между расстегнутых пуговиц ночной сорочки. Виктория притянула его бедра к себе, успокаивая тяжестью его тела свое нетерпение, заставлявшее ее беспокойно извиваться. Дав волю любопытным рукам, она убрала руки с его бедер и дотронулась до него там, где еще не трогала прежде. Усилием воли он заставил себя замереть, не двигаться. Весь мир будто съежился до размеров ковра под ними. За дробным стуком собственной крови Мельбурн услышал ее судорожный вздох. — Мэм, вы… — Я счастлива. Я счастлива, лорд М. Огонь колыхался в ее глазах. Она опять потянулась к нему, и он дернулся, двинулся, вжимаясь в ее руку. Пополз вверх подол ночной сорочки. Она не застыла в страхе — ей нечего было бояться. Это понимание было с ней всегда, ожидание этого мгновения жило в ней с той поры, как она узнала его. И теперь он был так близко, что она могла только прошептать: — Пожалуйста, поцелуйте меня. И он целовал ее, пока ее скрученное напряжением тело не расслабилось. Он целовал ее, пока ее ладони на его спине не разжались, и тогда он скользнул ближе и, не размыкая объятий, толкнулся вперед. Виктория с писком прильнула к нему, впиваясь в его спину ногтями, но боль жгла недолго, только пока она приноравливалась к нему. Он двигался так мягко, так бережно, осыпая поцелуями ее брови, ее порхающие ресницы, с каждым поцелуем погружаясь всё глубже. Она чувствовала, как открывается — открывает ему последнее, что было сокрыто от него до сей поры. Сердце, разум, а теперь и тело. Она чувствовала его тяжесть, чувствовала, как медленно и сладко тянется что-то внутри. Как движется его тело в ее теле — сливаясь с ней воедино. Священное таинство. И она подумала: о, пусть я помню. Я хочу помнить. Каждый миг, до скончания дней. Мельбурн видел, как она вздрогнула от боли. Теперь же ее широко распахнутые глаза были ясны, и потрясение в них перерастало в изумленный трепет. Она гладила его спину, мускулы, напряженные от слишком сдержанно медленного движения. Спокойные руки ее, озаряемые пляшущими отблесками пламени, коснулись его лица. Она улыбнулась. Испарина покрывала ее лицо. Именно этого она хотела: если завтра случится худшее, ему останется эта ночь. Муж мой. Жена моя. Высечь бы это в памяти навечно — сколько бы ему ни довелось прожить. И когда он станет прахом на ветру, ветер, несущий его, будет петь ее имя. Она касалась губами линии его подбородка. Он приподнял ее бедра, и ее голова откинулась назад, дрожь прошла по ее телу. Первый шок и благоговение единения сменились новыми ощущениями. Тепло внутри становилось нестерпимым, беспокойным, настойчиво дергающим. Ее тело само двигалось ему навстречу. Музыка — этот медленный глубокий ритм — их музыка. Она шевельнулась под ним, и он в ответ со стоном толкнулся еще глубже, не в силах оторвать взгляд от ее глаз. Его рука скользнула между их телами. Выгнув спину дугой, она схватилась за его плечи, по-новому потрясенная. «Нет… так будет слишком быстро», — задыхаясь, шепнула она, не осознавая толком, что имеет в виду. Он поцеловал ее нос, издав хриплый смешок. — Вы поистине редкостное создание, мэм. Редкостное и самое прекрасное. Их губы легонько соприкоснулись. Она согнула ноги в коленях, пробравшись одной ступней между его ног, ведя ею по его бедру. Его взгляд, искавший в ее глазах боль, страх, нашел в них лишь переливчатый смех — даже она сама не поняла, откуда этот смех взялся, дивясь, как то, что было только что глубоким умиротворением, могло вспыхнуть таким диким ликованием. Он запустил руки в ее волосы, на мгновение закрывая ими ее лицо, прикрывая ее открытый, нагой взгляд. Ее глаза опаляли его. Сама жизнь его кружилась в этой обжигающей голубизне. — Еще, — потребовала она. — Еще. Рывком подтянув ее колени к своим бедрам, он поймал едва родившийся ее вскрик своим открытым ртом. В плавящемся поцелуе ее язык на его губах вторил движению их тел. Когда он снова провел рукой по ее животу, она прижала его руку своей. Его дыхание рвалось, как всхлип. Она целовала его, ощущая, как длинные судорожные толчки сворачивают ее в тугую пружину, как крепче, крепче стискивают ее его пальцы, как она пылает, слишком жарко, нестерпимо, как жар затапливает ее кожу, поднимая ее всё выше и выше, и вот она уже взлетает и падает прямо с небесной выси, полыхая, падает в бесконечное зарево. Он едва успел отпрянуть из ее жара, пока не забылся, не потерялся сам. И он бился и разбивался на ней, зарывшись лицом в ее шею, и она целовала его, сомкнув вокруг него кольцо рук, выдыхая слова любви, храня и оберегая его.