Тени цветов

Когда Мельбурн проснулся, ночь почудилась ему обрывком сна — слишком приятным, чтобы быть явью. Как они со смехом крались по дворцу, оставляя за собой лужи воды и отпечатки только одной пары ног… На полпути к ее покоям она развязала его галстук и повязала вокруг собственной шеи. А не дойдя совсем чуть-чуть, они натыкались на стены, потому что она осыпала все его лицо поцелуями, и он едва видел, куда ступает. У нее болели ноги — так крепко она сжимала их вокруг его талии. — Лорд М… — Она принялась сдирать мокрую рубашку с его груди. — Лорд М, я хочу… — Я, пожалуй, догадываюсь, мэм. Он поймал ее смех губами. Как стремительно она ворвалась бушующим пламенем в его сердце, как долго он страшился ее огня. Больше он не мог заставить себя бояться. Слишком хорошо он теперь знал этот огонь. Слишком любил. Он поцеловал ее раскрасневшуюся шею. — Скорее, — бормотала она, — прошу, скорее. Едва они успели закрыть дверь спальни, как она повела плечами, стряхивая с себя мокрое белье. Он не сводил с нее глаз, молчаливо, беспомощно — вот ее руки комкают его рубашку, вот его рубашка уже висит перед раскаленной каминной решеткой. С ее волос текла вода, ее лицо было так бледно, но она подошла к бельевому шкафу, и полотенце, которое она достала, легло на его плечи, взъерошило его волосы. Ее кожа скользнула по его коже. Он обернул полотенце вокруг них обоих. — Лорд М… Лорд М, это у всех так? Он засмеялся, и его смех прозвучал слишком громко в столь поздний час. — Нет, мэм, — ответил он. — Не у всех. Руки, дрожащие, закоченело-неуклюжие, нашли друг друга. Он мог остановить ее — отнести ее к очагу, удостовериться, что с губ ее исчезла холодная синева — но он мог добиться того же эффекта поцелуями. Она потянула его к кровати. Он сдался с улыбкой. Мягко шлепнулось на ковер полотенце. Самый простой способ согреться. И теперь, в жемчужно-сером свете раннего утра, она лежала, свернувшись тихим клубочком у него под боком, перекинув руку поперек его талии. Даже во сне ее пальцы сжимали его пальцы, словно боясь потерять их. Она мерно и очаровательно сопела. Он позволил сну убаюкать себя, лениво вспоминая минувшую ночь. «Это у всех так?» — спросила она, а чуть позже сама, обессиленная, выдохнула правильный ответ. Нет. Нет. Невозможно, чтобы так было у всех. Так может быть только с нами, только для нас. Он держал ее, как свой последний якорь. Видя его глаза, она снова обвилась вокруг него. Любовь моя, сказала она, ты само совершенство, любовь моя. И здесь, с ней, он это чувствовал. Вопреки запятнанной памяти, вопреки всем мрачным теням, преследовавшим его, ее объятия делали его совершенным. Виктория пробуждалась. Потянувшись, она зевнула, выдыхая ему в шею. Ее рука лениво изогнулась, пальцы поползли к его груди. — Доброе утро, — прошелестела она. Мельбурн перевернулся. Она поцеловала его в нос. Его лицо постепенно начинало терять неуютную худобу. Какое счастье, думала она, какое райское, упоительное блаженство сонно вести ладонью по его щеке, по царапающей щетине, трогать его улыбку. — Я спала как соня, лорд М. — Знаю, мэм. Вы и звуки издавали соответствующие. Ямочки. — Пи-пи-пи, — пропищала она ему в лицо и широко улыбнулась в ответ на его сияющую улыбку, и захихикала, извиваясь под его пальцами, щекотно заскользившими по ее голому боку. — Лорд М. — Она погладила его живот. — Лорд М, я ведь не причинила вам боли? — Вы… что, мэм? — Ваши плечи. Ногтями. — Виктория наморщила лоб. — Простите. Больно было? Она встревоженно заерзала, подбираясь ближе. Мельбурн приложил тыльную сторону ладони к ее щеке, еще пышущей жаром ночного наслаждения, заглянул в светящиеся этим жаром глаза. — Мэм, вы невероятное чудо. Вы — всё самое прекрасное, что есть на свете. И вы не причинили мне боли. — В самом деле? — В самом деле. Она присела в постели, сложив руки на груди и смотря на него сверху вниз. Его дыхание шевелило ее волосы. Еще раз она склонилась к нему для поцелуя — долгого, теплого, ласкового. — Пора за работу. — Да, мэм, пора. Несмотря на те две ночи, что они провели вместе, как если бы были женаты, он вздрогнул, увидев, как она встает, встряхивает волосами и подходит к туалетному столику, одетая в один лишь его шейный платок. Когда она обернулась в его сторону, он опустил взгляд — и быстро поднял снова. Виктория попыталась нахмуриться. — Лорд М. Было бы нехорошо вызывать мою камеристку, пока вы здесь. — А… в таком случае, возможно, мне следует… — Нет! Вам не нужно уходить. Я имею в виду, что Скерретт не может прийти и одеть меня. Она сделала достаточно заметный акцент на последних словах, чтобы Мельбурн понял и торопливо выбрался из постели. Он знал ее тело, посему ему легко было помочь ей надеть нижнюю одежду. Ей же легко было украдкой целовать его, пока он завязывал шнурки и застегивал пуговицы, легко облачить его в высохшую рубашку. Его волосы непослушно вились пышным облаком. Виктория взяла гребень, и он склонил к ней голову, чтобы она расчесала его кудри так вдумчиво, словно составляла букет цветов. Направляя его руки, она научила его укладывать ее волосы волной и правильно подтыкать их. Лишь на корсете запнулись его руки. Он и не представлял, насколько туго должна быть затянута шнуровка — так туго, что пока он тянул, ей приходилось держаться за кровать. Когда корсет обмяк во второй раз, она запрокинула голову назад и, увидев, беспокойство на его лице, коснулась губами его подбородка. — Попытайтесь еще раз. Вы не сделаете мне больно. И тем не менее он не сумел заставить себя натянуть тесемки так, чтобы они оставили бугристые полосы на ее коже. Виктория оставила их расслабленными и нашла в гардеробе свободное платье. Застегивая пуговицы, она услышала донесшийся с порога голос Мельбурна. — Мэм, взгляните-ка. Виктория подошла ближе, потирая глаза. — Они лежали под дверью, — сказал Мельбурн. Она заглянула за его руку. Он не видел вчерашних газет — как не видела их и Виктория. Сейчас он в руках держал номера и за вчерашний, и за сегодняшний день. Первые полосы были заняты одним-единственным сюжетом. На передовице одной из сегодняшних газет красовался рисунок, изображающий поднявшихся на дыбы лошадей, запряженных в накренившийся экипаж, и стоящую во весь рост королеву — одна рука поднята в приветственном взмахе, вторая отталкивает угрюмо хмурящегося человека с пистолетами. На другой стрелок склонился над королевой, занеся над ней нож вместо револьвера. На третьей у королевы из глубокой раны на лице сочилась кровь — на четвертой верховые ее эскорта безо всяких пистолетов схватывались с дородной фигурой злоумышленника, а за ними улыбающаяся королева махала рукой ошеломленной толпе. Над каждым из рисунков вздымались огромные литеры громогласных заголовков. ХРАБРОСТЬ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЕВА ЗАДЕРЖИВАЕТ ОПАСНОГО ПРЕСТУПНИКА МОНАРХ РИСКУЕТ ЖИЗНЬЮ РАДИ ПРОСТОГО НАРОДА НАША КОРОЛЕВА В СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ Вчерашние выпуски содержали иные рисунки. Королева прячется за плечом премьер-министра. Премьер-министр тянет ее вниз из-под мушки револьвера, в то время как трое верховые зависли в воздухе, падая с лошадей. Один из рисунков — Мельбурн взглянул на Викторию — изображал их прильнувшими друг к другу, ее перепуганное лицо прижалось к темному сукну его пальто. НАПАДЕНИЕ НА КОРОЛЕВУ И ЛИДЕРА ПРАВИТЕЛЬСТВА ЛОРД МЕЛЬБУРН ЗАЩИЩАЕТ КОРОЛЕВУ ПРЕДАННОСТЬ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА А самая большая иллюстрация изображала огонь, вырывающийся из револьверных стволов, и оборачивающуюся королеву в экипаже — ее огромные глаза обращены к читателю, но ее тело изгибается в другую сторону. За ней стоит премьер-министр, и она разводит руки, чтобы закрыть его от пуль. — «КОРОНА ЗАЩИЩАЕТ ДЕМОКРАТИЮ», — прочли они хором. Продолжила Виктория одна, слегка подрагивающим голосом: — «Великобритания и ее доминионы увидели сегодня акт высшего героизма. Наша юная королева выказала готовность пожертвовать жизнью ради избранного лидера своего правительства…» Они переходили от газеты к газете. Некоторые называли произошедшее героизмом — его или ее героизмом. Некоторые задавались вопросом: почему она рискнула жизнью дважды? Гораздо больше статей выражали восхищение ее смелостью. Десятки подчеркивали романтичность их действий. Королева спасает премьер-министра. Премьер-министр спасает королеву. Преданность. Уважение. Демократия. Прекрасная молодая Британия. Блистательный лидер реформаторов. Преданность. Демократия. Виктория побежала за шляпкой и туфлями, кипя и переполняясь новой энергией. Найдя искомое, она вернулась к своему премьер-министру, уже привычно встала на цыпочки, обвила руками его шею. Он прижался щекой к ее щеке. Скерретт, ждавшая в конце коридора, заглянула за угол. Дэш вел себя примерно — спокойно проспал в своей корзинке у изножья ее кровати и учтиво лизнул в благодарность ее руки, когда она подавала ему завтрак. Но теперь, заметив забиравшего газеты Мельбурна, пес принялся вертеться, ерзать и скулить, всё сильнее постукивая раненной лапкой, пока наконец не гавкнул трубно в ответ на ее попытки его утихомирить. Скерретт сразу же услышала голос королевы, а за ним — смех премьер-министра. — Дэш! Дэш! Где он? Дверь открылась. Виктория бегом устремилась к своему любимцу. Камеристка передала спаниеля хозяйке, с улыбкой присела в книксене и поспешила удалиться, прежде чем ей пришлось бы стать свидетельницей тому, как из королевской опочивальни выходит лорд Мельбурн. *** Днем Мельбурн и Виктория вместе отправились на прогулку. Они не стали брать экипаж, а поехали верхом. Бессчетное количество народа собралось за воротами дворца. Королева проехалась по всей Мэлл и вернулась, усыпанная лепестками цветов. Уши ее звенели от приветственных криков подданных. Премьер-министра толпа сопроводила до самого парламента. Мужчины и женщины бежали рядом с его лошадью. Мальчишки, напомнившие ему об Огастасе, старались не отставать — он же, потворствуя ребятне, придержал коня, сбавив ход до шаркающей рыси, и всем в ответ приподнимал цилиндр. Журналисты неистово черкали карандашами, делая зарисовки. Полисмены Пиля снимали форменные головные уборы. В каждом выкрике звенела благодарность. У каждого ребенка находилось лакомство для его лошади. Картину озаряло бледное золото солнца. Вечером королева выехала одна, в ландо. Ландо вычистили и отлакировали, в упряжку поставили тех же лошадей, еще нервно подрагивавших от пережитого потрясения. Королева надела ослепительно белое платье и перчатки. Экипаж выкатился из ворот и был встречен оглушительными возгласами. Фасад дворца звенел от эха сотен голосов. Люди пели, люди бросали такое множество букетов, что цветы полностью скрыли от глаз пол ландо и образовали целый холмик, свивая симфонию красок и ароматов. То место, куда упали они с Мельбурном, где он закрыл ее своим телом, утопало в цветах. В громких «ура» на людских устах его имя переплеталось с ее именем. Боже, благослови королеву, кричали они. Боже, благослови премьер-министра. Благослови вас Бог. *** Неделя продолжалась, а заголовки оставались прежними. Королева посетила оперу, и Мельбурн стоял позади нее в королевской ложе. Публика внезапно вскочила на ноги, голоса прогремели в гимне — люди стояли так долго, что начало увертюры задержалось. Она проезжала по улицам и паркам, беря с собой совсем небольшой эскорт — насколько дозволял парламент. Новые заголовки взорвались восхвалениями ее отваге. Из ландо она увидела детей, разыгрывающих различные версии недавней истории — деревянные лошадки изображали экипаж, миниатюрные королевы и Мельбурны, крохотные стрелки кричали: «Бах!» и размахивали палками. Королева вздрагивала. Королева улыбалась. Она рассказала премьер-министру о детских представлениях, и в следующей поездке он сопровождал ее, держа руку на ее спине. Она прижималась к его боку. Произошли кое-какие мелкие изменения. Прибыв утром с депешами, Мельбурн больше не устраивался для обсуждения их напротив королевы за ее письменным столом, а садился на диван или банкетку у окна. Она усаживалась между его ног, откидываясь ему на грудь. Порой они сидели бок о бок — ее ступни чуть не доставали до пола. Однажды Мельбурн явился к ней после проведенной за работой ночи. Заметив его налитые тяжестью веки, она потянула его на диванные подушки и уложила его голову себе на колени. Он дремал, пока она читала депеши. Он проспал несколько часов, и все эти часы Виктория не двигалась с места. После обеда он проснулся от ее легких, как касания крыльев бабочки, поцелуев, и щекочущих его лицо волос. В другой день они взяли бумаги с собой в библиотеку. По окнам барабанил дождь, портьеры были задернуты, создавая видимость вечернего мрака. Языки огня в камине вздымались высоко, купая полкомнаты в золотистом свете. Перед камином лежал толстый ковер. Они не смели взглянуть друг на друга, пока не удалился лакей, несший вализы. Мельбурн запер дверь. Виктория немедленно подскочила к нему, и он поймал ее в свои объятья. Она стягивала с него сюртук, и ее губы были везде — на его губах, на его шее. Она едва могла говорить, сжигаемая жарким влечением, безотлагательной потребностью в нем. — Депеши очень срочные? — Они могут обождать час-другой. — Слишком мало… Они сплелись воедино на ковре, и это было так знакомо, так просто. Он благодарил небеса за шум дождя за окном. Всё, что она чувствовала, она произносила вслух — выдыхала ему на ухо или выкрикивала. Всё, что он знал о любви, возрастало в ней многократно, как под увеличительным стеклом. Она отбросила все увещевания страха, слабости и стыда. Она любила его тело и его руки. Любила то, как подогнаны, прилажены друг к другу их тела. Она высказывала ему каждое свое желание, даже если не могла подобрать этому желанию названия. Он изучал ее кожу, словно карту звездного неба. Жар наконец улегся. На самом пике ее рука взметнулась, сбив прямо в пламя кочергу — железо громко лязгнуло о стенки камина, пламя выплюнуло горсть искр. Комнату окутывала бархатистая тишина. Огонь горел спокойно. — Депеши, — пробормотал Мельбурн. — Посмотрим их здесь. Он покачал головой, но, тем не менее, принес и поставил вализы на ковер. Приведя в порядок одежду, они лежали, опершись на локти, бок о бок, задрав ноги в воздух, и читали депеши. Изредка он объяснял ей детали афганской кампании. Он работал над одним документом, она над другим. Ее ножка в чулке постукивала о его ногу. Когда ее вализа опустела, она зацепилась ступней за его лодыжку. Он обмакнул большой палец в чернильницу и мазнул чернилами ее щеку. Она взвизгнула и, поймав его руку, ткнула его палец в его же подбородок. Зашелестели, затрепетали бумажные листы — она резко повернулась, упала набок и утонула в его смеющихся губах. Когда они вконец запыхались, Мельбурн осыпал поцелуями ее щеки, ее плечи. Лежа в свете каминного пламени, они просматривали оставшиеся депеши. Чернильные пятна на лицах обоих размазались от поцелуев. Ее пальцы медленно перебирали его волосы. Раздался стук в дверь. Стучали быстро и резко. Задергалась ручка. — Позже! — крикнула королева. — Я желаю работать в уединении. За шорохами ливня Лецен расслышала смех. Она прижала кулаки к глазам, силясь вспомнить нужные английские слова. — Ваше величество, прошу вас — пожалуйста, выходите. Дверь приоткрылась, явив перепачканное личико королевы. Виктория улыбнулась своей гувернантке, но ее улыбка погасла, едва она заметила, как взволнована Лецен, заметила панику на ее лице. Лецен никогда не паниковала. — Виктория, — прошептала баронесса. — Ты должна пойти со мной. Мельбурн должен удалиться. Кое-кто… прибыл кое-кто, кто тебя очень расстроит. — Тогда мне нужно, чтобы он оставался со мной. — Нет, не в этом случае. Мне очень жаль, ваше… о, Виктория, мне так жаль, девочка моя. Королева сжала руку Лецен. Над ее головой возникла другая рука, открывшая дверь шире. Премьер-министр кивнул баронессе. Лецен увидела, как он дотронулся до бедра Виктории. Гувернантка понимала, что ей следует разозлиться, оскорбиться или испугаться. Но она была лишь рада видеть, с какой нежностью Мельбурн обнимал королеву. Рада, что есть человек, который всегда будет с ней так ласков. — Лецен, — сказала Виктория. — Кто приехал? Баронесса испустила тяжкий сердитый вздох. — Виктория, мне искренне жаль. Он прибыл без приглашения, без предупреждения. Приехал король Леопольд.