Тени цветов

Король бельгийцев смотрел на Лондон из высокого дворцового окна. Он созерцал широкий променад Мэлл, облака, несущиеся над шпилями церквей и соборов, садами Сити, огромными парками, щеголяющими великолепием красных уборов из последней листвы. Темза змеилась серо-зеленой лентой древнего шелка. В подернутой дымкой дали раскинулись зеленые просторы. А ведь он мог бы сейчас стоять тут в качестве консорта Британии — он должен был сейчас стоять тут с Шарлоттой. Бедняжка Шарлотта. Бедный их мальчик. Прелестный малыш, уложенный в холодную колыбель, игрушки, которыми ему не играть… крохотные одежки, которых ему не носить. Боль ничуть не притупилась даже спустя двадцать два года. Леопольд не видел своего сына живым — никогда не видел, и как же это было жестоко, как несправедливо. Еще большей жестокостью было то, что рождение мертвого ребенка отняло жизнь у его жены. Шарлотта, милая, пылкая Шарлотта... Они дополняли друг друга: он ее успокаивал, а она его, пожалуй, оживляла. Возможно, останься Шарлотта жива, он и был бы совершенно другим человеком. Но ее нет, а Леопольд теперь полноправный король, отец еще одного мертвого ребенка, муж еще одной — живой, правда — жены. Британский и бельгийский престолы не объединились. Шли годы. Порой ему снилось, как Шарлотта держит его за руку. Леопольд привычно ожидал услышать шум, возвещающий прибытие племянницы, и потому, внезапно наткнувшись рассеянным взглядом на нее, стоящую на пороге, невольно вздрогнул. — Моя дорогая Виктория. Вы научились появляться неслышно — значительное и похвальное новшество. Ее глаза наполнились неприкрытой досадой, возвращая Леопольда на два десятилетия в прошлое. Тем не менее, вздрогнул он лишь внутренне, не выказав ни толики волнения на лице — очень уж долго он в этом практиковался. Королева была ниже ростом, чем ее покойная кузина, волосы ее были темны, а черты лица не столь миловидны — но глаза, глаза светились той же синевой. Сверкали тем же гневом. — Дядя Леопольд. Не могу сказать того же о вашем неслышном появлении. Вы прибыли в весьма неподходящее время. — Ах, и чем же оно неподходяще? Я надеялся, что вы будете рады моей поддержке после столь ужасного события. Он не знал, как толковать ее внезапно вспыхнувшую улыбку — и Виктория это поняла. На один краткий миг она позволила себе погрузиться в воспоминания о недавних сладостных часах. Возможно, будь она не она, будь она другой женщиной, такое наслаждение ее пугало бы. — Дядя, моя отвага была непоколебима — прочтите газеты. — Вы поступили самым безрассудным образом. Черты его лица заострились. Леопольд подошел ближе, давя, прощупывая любопытным взглядом, заставляя ее отступить. — Пусть я безрассудна, — ответила Виктория, — но я не собираюсь смотреть, как мои подданные подвергаются опасности. — Вот как. Кое-кого из этих подданных, я слышал, вы даже прикрыли собственной персоной… Виктория замерла, вздернув подбородок, прижав руки к бокам. Выдержка начинала изменять ей. Тогда она подумала о пламени в камине. Огонь и скользящие руки, сливающиеся в улыбке губы, ритмичный перестук дождя, эхом откликающийся на их собственный глубокий жаркий ритм. — Я чту свой королевский долг перед британским парламентом и надеюсь исполнять его и впредь. Леопольд прочистил горло. Нет, девчонка не выросла, но как величественно почему-то звучали ее слова! И глаза ее увереннее выдерживали его взгляд. — Вы преуспели, Виктория, показав вашему народу, как вы храбры. — Благодарю. Мне это известно. Леопольд смешался от неожиданности, и, воспользовавшись возникшей паузой, не давая ему и слова молвить, Виктория позвонила в колокольчик. — Подайте чай, пожалуйста, — сказала она лакею и жестом предложила его величеству присесть на самый удобный диван. Она наполнила чашки, разлив лишь самую чуточку, уселась в кресло напротив и заговорила. Никогда еще Леопольду не доводилось наблюдать в ней такого интереса к политике. Искреннего интереса. Разумеется, таким образом она уводила его от других тем. Она говорила и говорила — болтала даже, порой лепеча бессвязное, и тем не менее, Леопольд чувствовал, как она решительна. Ему едва удавалось вставить пару слов. А мысли его меж тем вертелись вокруг новостей, заставивших его пересечь Ла-Манш. Героиня и герой, трубили газеты. Британский премьер-министр, спасающий британскую королеву и спасаемый ею. Самопожертвование, преданность. История, облетевшая все уголки Европы, очаровала тысячи людей. Храбрость Виктории превозносилась в замках и парламентах, на рынках и в трущобах. Даже те, кто с осуждением называл ее риск сумасбродством, не в силах был противиться очарованию символичности этого жеста: правительница, на ладони протягивающая убийце свою юную жизнь, чтобы отвести опасность от подданных, встающая между пулей и лидером ее правительства. Его, Леопольда, придворные называли произошедшее романтичным, пока не называя происходящее романом. И если — когда — всё-таки пойдут разговоры о романе, слухи будут благородного оттенка. Неискушенная, неопытная, племянница повела себя безрассудно и глупо, тем завоевав бесконечное расположение нации. Понимает ли она опасность столь головокружительной популярности? Может ли представить себе, как больно будет падать, если она вдруг не сумеет удержаться на новом своем сверкающем пьедестале? И упадет она не одна. Слишком хорошо помнил Леопольд, какие отношения между ней и вигом ему довелось видеть. Ей-богу, она могла бы выйти замуж за этого человека… попрать кабинет министров и здравый смысл, ринуться в церковь, прыгнуть в постель, и полмира приветствовало бы ее действия, ибо какое сердце не трепещет при мысли о невероятном, невозможном романе? И лишь когда забрезжит холодный тусклый рассвет реальности, разглядят умы дороги сердец и содрогнутся, наблюдая, как рушится в прах древний британский престол. Станет ли это крушением и вигов тоже? Нарекут их попирающими конституцию соблазнителями или незаконный союз с короной взрастит их авторитет? Тори получат чистый холст, на котором напишут яркую картину своей пропаганды. Так обеспокоенно думал король. Он выбрал печенье, и Виктория смотрела, как он небрежно общипывает десерт по краям, не сводя блестящих глаз с потолка. — Как поживают ваши дети, дядя? — Мне представляется, в настоящее время они в добром здравии. В наступившей шершавой, неприятной тишине Виктория почувствовала тень сожаления. Это ведь брат ее матери, вдовец ее кузины. Тишина между ними могла быть покойной, поддерживающей легкость общения. Глаза короля над чайной чашкой поймали ее быстрый, тайком брошенный взгляд. — Приятно, что ваша осведомленность в политических делах так возросла, Виктория. Однако, вы должны уделить внимание беспокоящему меня вопросу. — Вот как — должна? — Полагаю, мне нет нужды в подробностях излагать свои чувства по этому вопросу? — Поскольку я не ребенок перед учителем, уверена, что нужды в этом действительно нет. И вновь Леопольд ощутил на себе напор ее решительности. В ее характере зрело и крепло нечто гораздо менее хрупкое, чем простое упрямство. Нечто более прочное, более надежное. Буйный нрав никуда не делся, но под буйством этим он уже не чувствовал истеричности. — Виктория, мне тревожно за вас. Уже произнеся эти слова, он осознал, что говорит вполне искренне — и всё же улыбка его была привычно, отлаженно фальшива. Виктория побледнела. На ее лице читалась откровенная обида. Червячком дернулось в душе чувство вины, побудив его подняться. Встав у каминной полки, Леопольд уставился на циферблат часов. — Дядя Леопольд, — послышался ее погрустневший голос. — Мои прошлые ошибки многому меня научили. — Что тут скажешь… монарху позволено гораздо меньше ошибок, чем обычным людям. Вздох поколебал рябью чай в ее чашке. Флора Гастингс, напомнила она себе. Мои фрейлины-виги. Как ни приятно было читать газеты — и более чем было приятно читать их, свернувшись клубочком на коленях Мельбурна — людское благоволение может развеяться так быстро. Она грезила, что восхваления и расположение будут длиться вечно. Однажды ночью ей пригрезилось обручальное кольцо. Но пусть сейчас в людских сердцах ее отвага способна перевесить что угодно, в парламентских умах то кольцо было бы тяжелее самого небесного свода. Леопольд пристально взирал на нее. Если уж истерическим припадкам суждено повториться, сейчас для них был самый подходящий момент. — Милая племянница, — сказал он, — вы знаете, что мне известна ваша пристрастность по отношению к виконту Мельбурну. У всякой юной девушки случается небольшая привязанность подобного рода. Виктория стремительно поднялась, поворачиваясь к нему лицом. Ей хотелось отшвырнуть наполовину полную чашку, и чем крепче она сжимала ручку, тем сильнее становилось искушение. Поэтому она со звоном поставила чашку на стол, подальше от себя. В метнувшемся к нему взгляде он увидел Шарлотту так явственно, что не выдержал и закрыл глаза — в попытке то ли отгородиться от непрошенного образа, то ли продлить, удержать его. — Дядя, не засыпайте. Мне нужно кое-что сказать вам. — Так говорите, сделайте одолжение. — Я знаю свой долг перед моей страной и всеми ее владениями и союзниками. Я знаю теперь об истинной и неизменной незыблемости Парламента. Я королева волею Господа. Его же волею я женщина. Мое сердце остается моим. Моим остается мое тело. — Ваше тело!.. Его глаза распахнулись так широко, что видны стали красные паутинки лопнувших от потрясения капилляров. Она говорила о своем сердце, и из сердца излились ее слова — необдуманные, необузданные. Смешавшись, она взволнованно сглотнула, но слов было не вернуть, и леденящий страх сковал ее. Он всё смотрел и смотрел на ее то бледнеющее, то заливающееся краской лицо, чувствуя вдруг, как подступают к глазам слезы. — Вы ждете ребенка? Виктория открыла было рот, собираясь ответить отрицательно, но смешалась. Опустила взгляд на свой живот — живот выглядел ровно так же, как всегда. Как бы она узнала, будь это правдой? Рука ее огладила корсет, ища признаки чего-то нового. Она задрожала. — Виктория, ответь мне. Ты ждешь ребенка? — Я… я не… С щелчком отворилась дверь. Быстрые шаги раздались за ее спиной. Надежные руки обхватили ее плечи. Быстрый нежный поцелуй ткнулся в ее макушку. — Нет, — ответил Мельбурн. — Она не ждет ребенка. В порыве страстного желания удушить премьер-министра Леопольд ринулся вперед — и, сделав два лишь шага, беспомощно рухнул на диван. — Виктория, что же ты наделала? — хрипло выдохнул он. — Что ты наделала? — Вините во всем меня, — отозвался Мельбурн. — Нет, — нахмурилась королева. — Не вините лорда М, дядя. — Уж будьте уверены, виню я вас обоих! Покрываясь потом, сквозь какой-то лихорадочный туман, Леопольд слушал шелест быстрых перешептываний. Вы хорошо себя чувствуете? —…вы уверены, что я не… — да, мэм, более чем уверен. Леопольд отер лоб. — Я оборву все торговые связи! — выпалил он. — Выйдешь ты за него замуж или нет — можешь распрощаться с нашим союзом! — Бельгия не может себе этого позволить, дядя — ее экономика недостаточно стабильна и не переживет такой потери. И случись вашим отношениям с Нидерландами испортиться, как вы обойдетесь без поддержки Британии? Король подумал, что говорит она с подсказки Мельбурна, и оглядел лицо виконта сквозь застилающие глаза злые слезы. Мельбурн молчал, с легкой улыбкой смотря на королеву. И такая близость, такая теплота была в его улыбке, что Леопольда покинули последние крупицы надежды на то, что он стал жертвой какого-то тошнотворного розыгрыша. Правда, это всё правда. Он с трудом поднялся на подгибающиеся ноги. — Я отправляюсь в постель, — заявил он. — Я не желаю никого принимать сегодня. — Прежде чем вы удалитесь, дядя, я попрошу вас об одной услуге. Цвет ее лица выровнялся. Мельбурн стоял прямо за ее спиной, и она держала его ладонь обеими руками, как талисман. — Что же за услуга вам от меня нужна? — Мне нужно ваше обещание сохранить наш разговор в тайне. Он фыркнул. — Неужели эта просьба так необходима, Виктория? — Да. Он резко остановился. — В самом деле? Что если я откажусь? Вы оборвете торговые связи между нашими странами? — Нет. Оборвутся лишь наши семейные узы. Она снова задрожала. Мельбурн ободряюще растирал ее руки. Леопольд до скрипа стиснул зубы. Ей было больно произносить эту угрозу. Парой горьких, острых фраз он сумел бы обратить сказанное ею против нее же, провернуть нож в ее ране. Но он смотрел в это лицо, в эти глаза, украденные из прошлого — и не мог. Их семью сковало льдом отчуждения, неискренности и недоверия, и его слова эту ледяную скульптуру раскололи бы безвозвратно. — Можете на меня положиться. Нетвердым шагом Леопольд покинул комнату. За дверью он вытер влажные глаза. Он уже знал, какой сон придет к нему этой ночью. Худший его кошмар. Самая сладкая греза. Через залитую солнцем детскую подбежит к нему со смехом и поцелуями Шарлотта. В колыбели будет смеяться хорошенький маленький мальчик, протягивая к отцу пухлые ручонки. Долго, долго не сводила Виктория взгляда с дивана, на котором сидел Леопольд. Мельбурн опустил ладонь на ее плечо. Она прижалась ухом к его груди. — Лорд М, — вымолвила она, поймав паузу между ударами его сердца. — Мэм? — Вы правда уверены, что я не… — Да! Да, мэм, я уверен. Она развернулась в его объятиях. Торопливым неистовым поцелуями покрыла его губы, линию подбородка, ключицу, рывком сдвинув с его шеи платок. Он приподнял ее, отрывая ее ноги от пола, и Виктория обхватила его лицо ладонями, гладя большими пальцами его щеки, вплавляя в его сердце свою щемящую, горько-сладкую тоску. Щемящую тоску и пламенную надежду. — Лорд М, вы ведь знаете, что я этого хочу? Много детей. Мальчиков и девочек. Мельбурн мог бы упасть бездыханный прямо здесь, прямо сейчас, скончаться от безудержного, невыносимого счастья. Но если бы он умер сейчас, ему пришлось бы выпустить ее из своих рук. Нет, уж лучше он будет жить, будет стоять, продолжая вот так держать ее и целовать ее трепещущую улыбку. — Я знаю, мэм. Много-много. Мальчиков и девочек. И я хочу, чтобы все они были похожи на вас.