Тени цветов

Леопольд привез с собой большую свиту, прибывавшую в город по частям в разное время, что создало определенные проблемы с передвижением по оживленным улицам Лондона. Задержался спешивший к горящему дому пожарный обоз. Несколько фабрик остановили производство после обеда за нехваткой угольных вагонов. Один из экипажей с багажом едва не сбил старушку, а кучер, не говоривший по-английски, был задержан полицией, только по-английски и говорившей. Тяжеленные колеса оставляли глубокие борозды в траве, там, где экипажам ездить не полагалось. Затягивалось судопроизводство — подзащитные, адвокаты и судьи застревали в дорожных заторах. Декан Собора Святого Павла и епископ Вестминстера весьма колко упомянули Бельгию в своих вечерних проповедях. У дворца околачивалось множество газетных писак, надеявшихся порасспросить прислугу. Прочие ловили настроения горожан на улицах и мастерили соответствующие утренние заголовки. БЕЛЬГИЙСКИЙ КОРОЛЬ НАНОСИТ ОСКОРБЛЕНИЕ БРИТАНИИ РАСПРЯ МЕЖДУ НАШИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ И НИЖНИМИ ЗЕМЛЯМИ КОРОЛЕВА ЗАДЕТА ПОВЕДЕНИЕМ ДЯДИ ЛОРД МЕЛЬБУРН РЯДОМ: ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО В РАССТРОЕННЫХ ЧУВСТВАХ Мельбурн приехал во дворец на рассвете, дабы избежать толпы. Помимо депеш он привез и газеты. Виктория пробежалась по заголовкам, лежа в постели. Мельбурн лежал на спине подле нее, держа Дэша. Спаниель опускал уши, подскакивая на его трясущейся от смеха груди, вилял хвостом и мотал языком в широко улыбающейся пасти. Королева смеялась вместе с ними. — О, Дэш. О, лорд М. — И она чмокнула пса в усы, поцеловала виконта в переносицу. — И зачем нам делать что-либо достойное новостных заголовков, если газеты всё делают за нас? — Извечный вопрос, мэм. Он почесал Дэшу живот, поскреб лапку над лубком. — Его лапа как будто выглядит гораздо лучше. — Да, благодарение небу. Умничка мой. Виктория подхватила задремавшего пса на руки. Тот сонно потыкался в ее щеку носом, и она опустила питомца в удобную корзинку, перегнувшись через изножье кровати. — Нужно поехать к тому доктору, — заметила она, приглаживая собачьи уши. — Я бы сказал, что это неблагоразумно, мэм, но… — Но моего желания это не изменит. — Да. И то будет не самая большая опасность для нас. — Вы правы, лорд М. Очевидно, мы стоим на пороге войны с Бельгией. Фыркнув, Мельбурн взял ее за руку. Перебирая ее пальцы, он коснулся поцелуем каждой фаланги, каждого розового ноготка. Она привалилась боком к его согнутым коленям, перекинув руку через его бедра. — Какие новости с войн? — спросила она. — Я имею в виду те, что уже идут. Мельбурн рассказывал, продолжая ласкать ее руку, и Виктория слушала, всё так же прислонившись к нему. Зазолотились полоски света между занавесями. Дэш храпел в своей корзинке. Скерретт заглянула в опочивальню сквозь замочную скважину и на цыпочках покралась дальше по коридору. Виктория тщетно искала в вализах чистую бумагу. Слишком важные документы — негоже писать на таких. Но у нее были перья и чернила. Мельбурн сообразил, что она делает, только когда она уже усеяла половину рукава своей ночной сорочки беспорядочными заметками. — Мэм, вы сошли с ума? — Если верить дяде Камберленду, так оно и есть. Он потянулся к ней, коснулся ее лица. Виктория подарила ему легкую улыбку. Он медленно улыбнулся в ответ. Даже Камберленд и его козни теряли над нею власть. Она сама себя поразила, пошутив на эту, еще недавно столь болезненную, тему. — Однако, — добавила она. — Я не вижу тут никакого безумия. — Ваш рукав не бумага, мэм. — Для моих целей он вполне годится. Или взять один из этих? — Она вытянула стопку военных списков. — Как вам, лорд М? Всего лишь оперативное донесение. Мельбурн взял у нее листы. Она попыталась выхватить бумагу из его рук, но он стремительно спрятал документы под собой, придавив спиной. — Куда же они подевались, мэм? Она сунула руку ему под спину, нащупывая уголок бумаги. Мельбурн сложил руки на груди, понимая, что он слишком тяжел. И щекотки он не боялся. Спокойно он продолжал лежать, позволяя Виктории возиться на нем в тщетных попытках выкопать из-под него бумаги — она так хихикала, что старания ее выходили довольно неуклюжими и беспомощными. Но когда ее ноги переплелись с его ногами, а руки ее заскользили по его ребрам, Мельбурн остановил ее, притянув ее в свои объятия. — Если вы хотите работать продуктивнее, мэм, лучше бы… Его слова захлебнулись в заливистом смехе и поцелуе. Чувствуя, как становится напряженным его дыхание, она помедлила. Едва коснулась его носа кончиком своего. Его ладони приникли к ее лицу, и ей казалось уже, что она вся обернута им. Укутана его нежностью, добротой, пониманием. Знай она все языки мира и все слова, которыми в них обозначают любовь, всех этих слов было бы недостаточно для того, чтобы назвать то, что она к нему чувствует. — Мы можем поработать позже, — шепнула она. Виктория еще только узнавала его тело. Но она смотрела на его лицо, на то, как оно меняется от ее прикосновений. Он сглотнул — она поцеловала дернувшийся кадык. Он попытался заговорить, но не нашел свой голос. Ее рука двигалась, ведомая его сбивающимся дыханием. Кровь прилила сильнее к его лицу, заливая краской шею. Он прикрыл глаза. Легонько тронула губами его веки, коснулась морщин на его напряженном лбе. То, что он познал так много раз, стало теперь для него новым. Ее касания были невыносимо нежны для его ставшего слишком чувствительным тела. Она смотрела и смотрела. Никогда он не казался ей красивее, чем в этот миг. Мельбурн пошевелился, зашуршав бумагами, и рассмеялся тугим смехом скрученного в тугую пружину тела, ища на ощупь ее свободную руку. Виктория поцеловала его блестящий от пота висок. — Лорд М, я здесь. Я рядом. Его глаза распахнулись, озаряя ее душу, слово восходящее солнце, и в зрачках его она увидела целый мир. Прижалась губами к пылающей коже, и он почувствовал, как пускается вскачь ее пульс, нагоняя его собственное сердце. Он готов был распасться на кусочки, на мельчайшие частицы. А когда пружина скрутилась до предела, он рывком притянул ее к себе, ловя ртом ее рот, выпуская в ее кровь обезумевшее эхо своего сдавленного вздоха, и разбился в ее руках на миллионы осколков. Солнечный луч яркой лентой пополз по королевской кровати. Они лежали умиротворенные. Она водила пальцем по полоске света, прочертившей его лицо. Кончики его пальцев лениво скользили вверх-вниз по ее спине. — У вас есть во дворце другая одежда? — пробормотала она. — Есть. — Какая удача. Та, что на вас, в некотором… беспорядке. Он затрясся от смеха. — И правда. Что же нам теперь делать? Она прочла его намерения по его глазам прежде, чем он успел шевельнуться. И в следующий миг она уже до боли стискивала его предплечья, извиваясь под искусными ловкими пальцами, сгорая от нарастающего жара. Прижав к себе его ладонь, она пробормотала куда-то ему в шею: — Этим беспорядку вряд ли поможешь, лорд М. — Всё верно, мэм. Но поскольку беспорядок уже причинен, ничего страшного, если мы добавим еще немного. Он скользнул ниже. Она вцепилась пальцами в его волосы — будто его волосы были землей, а ее пальцы якорем. Солнце горело на их коже так ярко, что казалось, будто свет прорывается изнутри. *** Леопольд запросил две аудиенции, одну с Викторией и одну с Мельбурном. Королева приняла его в гостиной с видом на сады. Король встретил ее с тенью улыбки, с мешками под глазами, возмущенно подметив мысленно, как сияет она. Девочка ходит по самой грани. Нет у нее никакого права выглядеть столь довольной. — Дядя, — приветствовала его Виктория. — Вы не спали? — Разумеется, нет! — Мне очень жаль, если так. Вас обеспокоили газетные заголовки? — Какие за… о, эта чепуха. Я не читал. — Тогда, значит, ваши покои оказались неудобными? — Мои покои вполне удобные, и вам это прекрасно известно. Меня мучили беспокойные мысли. Королева направилась к колокольчику. Леопольд встал у нее на пути. — Я уже завтракал. Всё, чего я желаю, — это побеседовать с вами. Я не знал, что вы нынче поднимаетесь так поздно. — Наша семья знала случаи и худшего поведения. — Например… прелюбодейство с политиком? Она прикусила язык. Заметив ее бледность, Леопольд вновь почуял над нею власть. По-кошачьи сузив безжалостные глаза, он заговорил, и голос его кошачьими когтями впился в ее сердце: — Вы, глава вашей англиканской церкви, как бы это сказать — как бы повежливее выразиться? — занимаетесь любовью вне брака. — С моим мужем. — О, Виктория, оставьте эти глупые грезы! Вы не жена Мельбурну. Вы его любовница. Вы не можете надеяться на такой союз. — Я могу надеяться на что захочу! Ее голос заставил его умолкнуть. Помня былое, он приготовился к тому, что последует за этой вспышкой. В ней закипал гнев. Однако необузданная ярость племянницы, ранее погружавшая Леопольда в желанную пучину столь сладостных воспоминаний, теперь оттачивалась, сбрасывая шелуху капризной блажи. То, что еще недавно было ее ахиллесовой пятой, закалялось и заострялось, обращаясь мечом. Осознание этого пронзило его печалью, словно острой иглой. Вот и еще одним воспоминанием о Шарлотте меньше. Виктория не могла вечно оставаться прежней. Но где-то в самой глубине, в потаенном уголке души Леопольд был счастлив, так счастлив — слишком счастлив, что глаза-то, глаза ее навсегда сохранят голубой цвет, цвет его незабвенной любви. — Милая моя девочка. Пожалуйста. Я ведь гораздо старше. Позволь мне направить тебя. — Вы направили меня к Альберту, и он бросил нас в лесной глуши. — Я не собираюсь нести ответственность за промахи занудного мальчишки! При виде ее изумленно раскрытого рта Леопольд закатил глаза, всплеснув руками. — Да, пожалуйста! — не выдержал он. — Ты слышишь это из моих собственных уст, любезная племянница. Между прочим, — порылся он в кармане сюртука, — у меня с собой письмо от него. — Письмо кому? Виктория почувствовала, как спазмом перехватывает желудок. Леопольд бросил на нее язвительный взгляд. Ее разум заметался в поисках успокоительной мысли-якоря. Нет. Они не могут обхитрить меня. Они не могут ни к чему меня принудить. Особенно теперь. Она вернулась мыслями к еще свежему в памяти утру в постели и ухватилась за вставшую перед глазами картину. Огонь в его глазах, его тело, изгибающееся навстречу ее телу. Виктория взяла письмо из рук дяди и, разворачивая бумагу, вопреки болезненно скрутившемуся в животе узлу, подумала о руке Мельбурна на этом самом животе, на теплой дорожке, чертимой ладонью, что превращает ее плоть в шелк и пламя. «Кузина Виктория, — писал Альберт. — Я с величайшим сожалением узнал о покушении на Вашу жизнь. Какое счастье, что Вам не причинено было вреда. Сверх того очень опасной кажется Ваша затея выманить стрелка. Позвольте выразить свои надежды на то, что Вы пребудете в безопасности и не будете испытывать недостатка в добрых советах. Мне хотелось бы высказаться еще об одном. Мне представляется, что в свой визит месяц тому назад я нанес Вам обиду. Я приношу свои извинения. Я также приношу извинения Вашей собаке. Быть может, мы еще встретимся в более благоприятных обстоятельствах. До тех пор остаюсь и пр. Ваш кузен, Альберт.» Голос Эрнста пробивался сквозь эти строки столь явственно, что Виктория так и видела, как кузен склоняется над сидящим за письменным столом Альбертом, уламывая того разбавить письмо любезностями. Она сложила листок вдвое. Чувства от письма остались… никакие. Или совсем незначительные, не более. Альберт красив. Альберт умен, Альберт любит свою потерянную мать. Альберт прекрасно играл на фортепьяно. Альберт был нетерпелив, неласков, несправедлив. К Дэшу и лорду М он был жесток. Он еще не мужчина. Она отдала ему свои цветы, и цветов было достаточно. — Я напишу ответ позже, дядя, — сказала она. — Благодарю. Леопольд наблюдал за нею, пока она читала. У него почти не оставалось надежды на перемену в ее чувствах, и безразличие в ее глазах развеяло последний пепел этой надежды. — Прекрасно, — рявкнул он. — Довольствуйся своим так называемым мужем, Виктория. Но прислушайся к моему предостережению. Предотвратить кризис невозможно. Ты нанесешь ущерб не только короне, но и конституции. — Дядя, я намерена сохранить равновесие. У меня будут конюшие тори. Я говорила с Пилем и Веллингтоном. Я попрошу их назначить моих фрейлин из числа тори раньше, чем виги потеряют власть. — О, Виктория. Какое смелое предприятие. Леопольд постарался — ему вдруг стало стыдно за то, сколько усилий пришлось для этого приложить — чтобы в его голосе не прозвучало издевки. Виктория взглянула на него с подозрением, и он вдруг обнаружил, что касается ее рук. Леопольд уже и не помнил, когда в последний раз дотрагивался до нее не механическим заученным жестом и не с целью запугать. Она позволила их пальцам лишь соприкоснуться — и быстро скользнуть врозь. — Но что бы ты не предприняла, — выдавил он, преодолевая комок в горле, — что бы ты ни попыталась предпринять, этого будет недостаточно. Ты можешь стать самым популярным монархом, когда-либо жившим на земле, и всё же всякий, кто знает цену непредвзятости отношений между короной и правительством, осудит этот брак. Виктория, тебя могут вынудить отказаться от престола. — Не смогут, если виги им помешают. — Что сделает ситуацию… — Еще хуже, дядя, да. Но у меня нет наследника. Если у меня не будет иного спасения, кроме поддержки вигов, мне придется принять на себя и проклятие такой поддержки. — И каким же образом ты сумеешь оправиться, будучи проклята? — Не знаю! — подняла она голос. — Откуда мне знать? — И что если виги тебя не поддержат? Что если они поймут, какой урон это нанесет их собственным интересам? Она отвернулась. Сгорбленные плечи приказывали ему удалиться. Леопольд не стал пытаться дотронуться до нее еще раз. Он склонил голову. — Я не могу поощрять тебя. — Он невольно смолк, прочистил горло. — Я не должен тебя поддерживать. Но я надеюсь, что ты — я прошу тебя понять, что я тебе сочувствую. Полуобернувшись, Виктория кивнула. И Леопольд покинул гостиную — с горящими от подступающих слез глазами, с болью сожаления, стиснувшей сердце. Он удалился в галерею. Лакей отправился за премьер-министром. Леопольд видел, как Мельбурн прибыл утром, смотрел после бессонной ночи из своего окна, как виконт выступает из экипажа. И когда Мельбурн вошел в галерею, и Леопольд увидел на нем другую одежду, увидел его взъерошенные волосы, увидел его сияющее лицо — такое же, как у Виктории, он направился к нему, вытянул перчатки из кармана и с размаху ударил ими Мельбурна по щеке. Премьер-министр взглянул прямо в разъяренные глаза короля. — Нет, — сказал он. — Драться с вами я не стану. — А король не может драться с вами! Ко всему прочему, мы давно пережили моду на дуэли! Но пусть вы и не дадите мне удовлетворения, ударить вас — великое удовлетворение для меня. Я удержался от того, чтобы пустить в ход кулаки, лишь щадя чувства королевы. — Неужели, ваше величество? Для вас ведь это так привычно — щадить ее чувства. Леопольд толкнул его. Мельбурн сдержался, не ответив тем же. — Виконт, вы подлец. Вы подвергли мою племянницу величайшей опасности. — Мне это известно. — Будьте вы прокляты! — Проклинайте меня сколько вашей душе будет угодно. Я буду рядом с ней, если произойдет худшее. — Как и я! — Нет. Вы — не будете. Леопольд чуть отступил под буравящим взглядом Мельбурна. — Я признаю, — начал король, — признаю, что я не… — и он не сумел договорить. Всё, что ему оставалось, — подыскивать подходящие оскорбления. — Что ж, — бросил он, — милорд, каким образом вы исхитритесь быть рядом с ней? Покинете вашу возлюбленную партию? Вошла королева. Премьер-министр заметил ее, но ответ уже успел сорваться с его губ. — Да. Слово пронзило ее мысли пулей, оглушающей болью — ибо в слове этом была его боль. Она ощутила это, не дотрагиваясь до него, даже не приближаясь к нему. Они говорили на эту тему несколько недель назад, сидя в залитом солнцем зале. Она сказала: партия нуждается в вас. Парламент дорог вам. И она всё больше убеждалась в том, насколько ему дорог парламент. В том, как он действительно нужен партии. Никто из тех, кто мог бы наследовать ему в роли лидера, еще не был к тому готов. Потеряй они его сейчас, Британия, несомненно, потеряет вигов. — Нет, — возразила она от двери. Дядя обернулся, и она гордо подняла голову — голову, которую становилось всё тяжелее нести. — Нет. Если я перестану быть королевой, лорду Мельбурну не придется уходить в отставку. Мельбурн почувствовал горькую сладость восхищения и услышал, как вздохнул король. — Любезная племянница, не полагайтесь на подобную мысль. Потеря престола не развенчает вас в памяти вашего королевства. Брак с бывшим монархом положит конец карьере любого политика. — С какой стати? Это глупо. И жестоко. — Это неизбежно…. Ее руки сжимались в кулаки, а лицо — она это знала — пылало. Голос ее зазвучал глухо: — Я не принимаю это. Так не должно быть. Мельбурн сглотнул. — Я бы всё равно вышел в отставку, мэм. Знаю, сказала она ему без слов, я знаю — и что тогда станет с вами? Какие страдания вам причинит отлучение от парламента? Вслух же она сказала: — Нет. Нет. Я не позволю вам, лорд М. Леопольд сопел, разглаживая перчатки, не в силах изгнать острую боль из груди. Мельбурн шагнул к королеве. — Мэм, вы должны доверить это решение мне. — Нет! Я доверяю вам всё остальное. Всё остальное. Но этого я вам не доверю. Я не позволю вам разбить свое сердце. И она бросилась бежать прочь, подхватив юбки. Премьер-министр взглянул на короля. Нахмурившись, Леопольд махнул рукой — да-да, догоняйте… Отвесив легчайший, едва заметный поклон, Мельбурн в последний раз взглянул на немца, и Леопольд вздрогнул, увидев в его взгляде жалость. Мельбурн повернулся и поспешил вслед за королевой. Он нашел ее в библиотеке. Она стояла у камина, обхватив плечи руками, склонив голову, и боль, излучаемая ею, ранила его сильнее, чем любое оскорбление Леопольда. Мельбурн подошел. Вдох. Затем она оглянулась, и он запнулся. Виктория старалась не заплакать — так отчаянно старалась, что щеки ее горели багрянцем. Повернувшись, ступив неверный шаг, она припала к его груди, уткнулась в его сердце, запустила руки под сюртук, обхватила талию, потерлась лицом о рубашку. — Простите. Простите, лорд М. — За что же вам просить прощения? — За то, что я вам причиню. Что бы ни произошло, вы пострадаете. Я заставлю вас страдать. И она тяжко разрыдалась, сотрясаясь всем телом. Ему оставалось лишь обнимать ее, целовать ее волосы, и когда она подняла голову, он вытер ее глаза, коснулся расцвеченных прелестным румянцем щек. — Мэм, я не могу сказать вам, что всё пройдет безболезненно. Она шмыгнула носом. Он поцеловал ее нос, поцеловал начинающие подрагивать губы. — Но я могу сказать вам кое-что другое. Он потянул ее вниз, на ковер. Свет пламени залил их обоих, и воспоминание расцвело на ее губах дрожащей улыбкой. Мельбурн ласково отвел пряди волос от ее глаз и склонился к ее лицу. — Вот что я могу сказать вам, мэм. Большую часть своей жизни я посвятил парламенту. А это немало лет. Она тихонько фыркнула. Он прижался лбом к ее лбу. — Если отставка станет необходимой — неизбежной, я выйду в отставку. Я буду скорбеть о своей роли в партии. Я буду тревожиться о парламенте. — Виги могут потерпеть крах, лорд М. Кивнув, он заморгал, и их ресницы вспорхнули, взметнулись вместе. — Мы можем потерпеть крах, — ответил он. — Но любая партия рано или поздно теряет власть. — Только не по этой причине. — Нет… не по этой. По какой-нибудь другой. — Мне так жаль. — А мне нет, мэм. Она потянулась к его рукам. Мельбурн взял ее пальцы, крепко сжал их. — Виктория, — прошептал он, — что бы ни случилось — каковы бы ни оказались наши потери — этого ничто не изменит. Он снял свой перстень-печатку. Виктория резко выдохнула, не сводя глаз с его руки, надевающей перстень на ее палец — кольцо было ей слишком велико, но почерневшее серебро хранило тепло его кожи. Он поцеловал перстень на ее руке. Она уронила голову на его плечо, и он почувствовал слезинку, скатившуюся по его щеке, и обхватил ее крепче, баюкая ее в своих объятиях, и каждое его слово гулом отзывалось в ней. — Ты мой дом. Ты то, к чему ведут все мои дела и дороги, то, к чему я шел всю свою жизнь. Я твой.