Тени цветов

Они проснулись в полдень. По-прежнему падал снег, и замок утопал в мягком серебристом сиянии. Повинуясь хриплому со сна голосу королевы из-за задернутого полога, Скерретт зажгла в утренней столовой свечи. Затем она отослала прочь горничную и сама растопила камин. Прежде чем уйти, она напоследок еще раз оглядела комнату, дышащую теплом, укутанную мягко золотящим воздух светом. В рубашке Мельбурна, не до конца застегнутой неповоротливыми сонными пальцами, на заплетающихся сонных ногах Виктория подошла к окну. Из окна мир глянул на нее серебристо-белым сном. Тихонько, не желая разбудить, она прошептала: — Вы спите? — Это зависит от обстоятельств… Виктория обернулась и прошлепала обратно к кровати под его взглядом из-под полуприкрытых ресниц. — От каких же обстоятельств это зависит? Мельбурн ловко притянул ее за руку, укладывая рядом, переплетая свои ноги с ее ногами. — Я проснулся, если вы проснулись, — ответил он. Отвернув манжету не по руке длинного рукава, высвобождая пальцы, он поцеловал каждый из них. Она склонилась над ним, ощущая, как вздымается под ее ладонью его грудь. — Нам следует подняться, лорд М. — В каком смысле, мэм? Она даже теперь смущалась. Он поднес руку к ее щеке, ведя ладонью следом за разливающимся по шелковистой коже румянцем. Она легонько куснула его большой палец. — Я так голодна. Вы разве не голодны? — И это тоже зависит от обстоятельств… — От каких? — и она склонилась ниже, чувствуя его дыхание на своем горле. — От чего это зависит. — Это зависит от того, о каком голоде мы говорим. Она прикусила собственный палец. Ее рука поползла по его груди вниз. Часы пробили двенадцать — где-то там ждали внимания и многочасовой работы депеши, подписи, вализы — но время было, еще было время, было много свободных, покойных часов, и его руки лежали на ее бедрах, и в ней томилась, горела ночь, жаждущая солнечного света, играющего на его коже. Она откинула, оттолкнула одеяла. Каждая косточка, каждая мышца ее ног словно превратилась в жидкость, но ноги выдержали, когда она приподнялась и опустилась на него. Всё еще окутанный паутиной дремоты, он стиснул ее руки. Она поерзала, сверяясь со своим неловким, не до конца пробудившимся телом. Он целовал ее пальцы, переплетенные с его пальцами, и ее лицо в светящемся нимбе волос было лицом архангела. Вот они, небеса — райское, божественное тепло переполняло его сердце. Она двигалась, читая его глаза, застилаемые всё жарче тлеющей дымкой, и, ведомый этим невыносимым теплом, он притянул ее к себе, обжигая ее губы задыхающимся поцелуем, и его голос шептал горячо, сбивчиво и невнятно в ее ухо. Пламя, пронизавшее их, стало новым рассветом. Родился тот день, когда никакая сила земная не могла больше разделить их. Они лежали в объятиях друг друга, переводя дух. Мельбурн почувствовал, как ее губы, прильнувшие к его груди, расползаются в улыбке. — Как нам начать день, лорд М? — Я целиком и полностью в вашем распоряжении, мэм. Они неспешно завтракали, завернувшись в одеяла. Виктория сидела на коленях Мельбурна, а у нее на коленях свернулся Дэш. Погладив колючую щеку одного и шелковистую голову другого, она пробормотала: — Нужно наверстать время. У нас вчерашние и сегодняшние депеши. — Мне думается, Палмерстон также хотел бы встречи. — Касательно его женитьбы? О, это было бы прекрасно! Он и Эмили должны отужинать с нами. — Но не только с вами и со мной, мэм. Виктория даже не вздохнула — слишком довольна она была. Однако обвив рукой его шею, она прижалась щекой к его щеке. — Тогда пригласите и ваших братьев. Я приглашу Гарриет и Эмму с супругами. Такое собрание будет достаточно большим? — Более чем. — И он рассмеялся, потому что ее волосы приглушили его голос. Ухватив тяжелые пряди, он прикрыл ими свои глаза, как мягкой маской, и услышал, как хихикает Виктория. — Не было на свете грабителя прекраснее вас, лорд М… — И дамы прекраснее вас подстерегать ему никогда не доводилось… — Что же я должна отдать вам на откуп? — Бесценное сокровище, мэм. — Сокровище? — Поцелуй. — Оба улыбнулись, соприкасаясь губами. Дэш завилял хвостом, и их руки сплелись, обнимая его. — Сегодня мы должны просмотреть список моих рождественских обязательств. — И впрямь. У вас крайне плотное расписание. — Но вы ведь будете рядом — всегда, когда это возможно. — Да. — Он поцеловал теплый изгиб ее плеча. — К счастью, ваше появление в сопровождении премьер-министра может считаться крамольным лишь в очень редких случаях. — В сопровождении мужа, — пробормотала она, дыша ему в шею. Так удивительно было произносить это слово. — Мужа. — Ее руки сомкнулись на его спине. На миг ему показалось, что она плачет, но она вскинула голову, явив ему сияющее лицо, и подняла руку, на которой горел золотой ободок кольца. Светилась жемчужная гардения — словно луна над звездами, блещущими в глазах Виктории. — Всё по-настоящему, лорд М. Совершенно по-настоящему. Теперь ничто не сможет это изменить. — Благодарение Господу. Услышав усталый вздох в его надтреснутом голосе, она обняла его крепче, прикоснулась губами к лежащим под скулами теням. — Я измучила вас. Простите. — Как вы однажды сказали мне, мэм… не припомню, чтобы я жаловался. Скерретт, проходившая мимо, услышала донесшиеся из-за двери смех и звяканье чайных чашек и замерла на мгновение. Как славно было это слышать. Как правильно. Скромная камеристка почувствовала радость — внезапную острую радость — от сыгранной ею роли. Да, это было опасно. Вероятно, глупо с ее стороны было подписывать свое имя в незаконно добытом разрешении на брак. Возможно, однажды ее подпись обнаружат, и ей это отзовется. Но разве имело это значение, в конечном-то счете? У Скерретт было свое небезупречное прошлое, и она несла груз его безропотно. Еще одна крохотная капелька вины — не так уж и страшно. Зато королева теперь счастлива. И ее любимая собачка тявкает. Скерретт широко улыбнулась своим мыслям и отправилась дальше. **** Встав лицом к лицу, герцогиня Сазерлендская и виконтесса Портман поправили друг на друге драгоценные украшения, прибрали выбившиеся из причесок локоны. Обе не могли скрыть улыбки. — А нам следует опасаться, — почти одними губами произнесла Гарриет. — Правда ведь? — Нам следует ужасаться, дорогая моя. Но у меня отчего-то не получается. — И у меня… Эмма, неужели они нашли способ пожениться? — Только не так, как то дозволяет закон. — Но время пришло. — Давно пришло. Когда между двумя такая близость, такая… легкость общения — это всё равно что носить кольцо. — Ты ведь видела печатку? — Да. Несомненно перстень Уильяма. — Она носила его перед нами так, будто естественнее этого ничего быть не может, и теперь я почему-то люблю ее еще сильнее. — Славная ты девочка… И мы с тобой сходимся в чувствах. Королева влетела в гостиную, порывисто обхватила обеих присевших в книксене дам за талии, едва они успели распрямиться. Она была вся в красном — зимняя роза, подумалось Гарриет — она сияла, она парила. Ее смех заразил их тоже. — Ваше величество выглядит просто восхитительно, — сказала виконтесса. Виктория склонила голову на плечо Эммы. — Вы чудесно пахнете, Эмма. Вы обе пахнете замечательно. А какая хорошенькая у вас прическа, Гарриет! Хотелось бы мне иметь такие волосы. — Она бросила взгляд на окно. Снег не прекращался. — Я хочу прогуляться. — Она потянула своих фрейлин к двери. — Но сначала нужно сходить за Дэшем. То есть — если вы обе хотите. Вы ведь не находите, что погода чересчур сурова? Герцогиня покачала головой. — Я нахожу погоду сегодня восхитительной, мэм. — Как и я, — эхом отозвалась леди Портман. — Вашему величеству не будет холодно? — Нет-нет, Эмма, совсем нет, благодарю. Пойдемте же! Они брели по саду — спаниель бежал следом. Густо падал снег. Дэш кусал кружащиеся в воздухе снежинки, и Гарриет помахала перед его носом ленточкой, вовлекая пса в игру. Королева смеялась, жалея, что не захватила альбома для набросков. И виконтессе так хотелось бы, чтобы перед нею сейчас оказался чистый лист или холст — запечатлеть эти лучащиеся блаженством юные черты, навеки уберечь ее счастье от увядания. Виктория подхватила Эмму под руку. — Вам нехорошо? У вас встревоженный вид. — Я лишь молюсь, чтобы ваше величество всегда так выглядели. Они замедлили шаг. Туманным, тусклым образом сквозь вихрь снежинок и окутывавшее всю ее тепло явилось Виктории воспоминание о том времени, когда она была несчастна. Она вспомнила свои вспышки ярости, вспомнила резкие, жгучими пощечинами звучавшие слова, брошенные ею фрейлинам. Бедняжка Дэши съеживался и дрожал от ее криков. Много, много раз бессильно бледнел лорд М, глядя, как она топает ногами, пинает мебель, бросается украшениями — одно разбило вдребезги стеклянную дверцу шкафа, другое едва не задело его протянутую руку — и всё же он никогда не был к ней жесток. Она проявляла жестокость к нему, непростительно и без нужды, а он платил ей добротой. Платил ей нескончаемой нежностью, опуская ее на землю, собирая воедино расколотые, рассыпавшиеся кусочки ее мыслей, ее разума. Его прикосновение успокаивало истеричный галоп подстегиваемого ужасом сердца. Не были жестоки и Эмма с Гарриет. Они нервно вздрагивали, они вскрикивали, герцогиня убегала в слезах. Однажды виконтесса прикрикнула в ответ, веля Виктории успокоиться бога ради и устыдиться. Но они всегда возвращались к ней. — Милая моя Эмма, — сказала она. — Вы скоро узнаете кое-что. Кое-что весьма приятное. Эмма усилием воли сохраняла внешнее спокойствие, смотря на маленькую как у ребенка ручку, поудобнее устраивающуюся на ее плече. На королеве были толстые перчатки, но они не могли скрыть очертаний нового кольца. Они не скрадывали даже изящной формы гардении. — Неужто, мэм? Я рада это слышать. — Благодарю вас, это чрезвычайно любезно с вашей стороны. Я сознаю, поистине сознаю, как добры вы и милая Гарриет были ко мне всё это время, и надеюсь, вы верите, что я вам за всё благодарна. — Это доставляло нам радость, мэм, и было нашим долгом. Так, улыбаясь, они протаптывали тропинку в снежных наносах. Спаниель вертелся и прыгал, Гарриет бежала с ним рядом, чувствуя себя маленькой девочкой. Леди Портман любовалась сияющим личиком королевы. Виктория смотрела на своих возлюбленных фрейлин, на своего любимого Дэша, на падающий с неба сверкающий снег. Радостным теплом горело на пальце кольцо. На небесах не нашлось бы ангела счастливее ее. **** — А кое-кто устал, — прошептал лорд Палмерстон. Его голос выдернул Мельбурна из дремы. Премьер-министр сел прямо. Немилосердно болела шея — негоже было клевать носом в жестком неудобном кресле. Он осторожно ощупал затылок. Виконт Палмерстон примостился на край его стола и налил себе хереса. — Уильям, не желаешь ли выслушать братский совет? — Мы с тобой еще не братья. Или я проспал свадьбу? — Меня это не удивило бы. Ты выглядишь таким изможденным, будто на тебе уголь из шахты возили, как на пони. Чем ты был занят? Мельбурн едва поборол внезапное искушение сказать правду. Сказать: я был со своей женой. Министра иностранных дел невозможно было смутить. Столь давно и хорошо знакомые Мельбурну проницательные глаза наполнились бы неподдельным беспокойством. Голос, столь дерзкий и резкий в парламенте, с неприкрытым сочувствием задал бы ему несколько осторожных, внимательных вопросов. А непременно прозвучавшая бы затем безвкусная шутка развеяла бы всю неловкость. Далее Палмерстон пригрозил бы рассказать Эмили, что ее брат посмел жениться без ее участия, и они шутливо подтолкнули бы друг друга плечами, обменялись бы тычками, выпили бы еще хересу перед началом очередных прений и отправились бы обратно в палату. Но говорить правду было нельзя. Не место, не время — не здесь, в этой освещенной жарким пламенем камина комнате, с нависающими над ним портретами прежних министров, не сейчас, когда голову его туманит дремота. Не сейчас, пока всё еще кажется сном. В рассеянные мгновения между дебатами и речами он забывал о случившемся. Ему казалось, что он по-прежнему одинок. Потерянный, разбитый вдовец. Сдающиеся на милость времени члены его связывали, сковывали воспоминания и сожаления. И вечером ему предстояло вернуться одному в Брокет-холл, в общество призраков. Возвращение к реальности никогда не происходило постепенно и спокойно. Реальность врывалась в его разум без стука и церемоний, жадно, нетерпеливо, полнясь, переливаясь через края неудержимой сладостью. И всякий раз, как возвращались эти новые воспоминания, изумленный трепет озарял его душу, золотя каждый ее уголок солнечным светом того утра. Он ощущал ее дыхание на своей коже, ее волосы падающие на его грудь, ее руки, скользящие по его лицу — и заливался румянцем в самые неподходящие моменты. Пиль не упустил случая сострить на заседании палаты, и представители всех партий дружно, беззлобно смеялись над его шуткой. — Наш достопочтимый коллега влюблен, — покашлял герцог Веллингтон. Затихший было смех взметнулся с новой силой, и Мельбурн притворился, что досадливо прикрывает лицо рукавом. На самом же деле ему попросту требовалось на несколько мгновений спрятать глаза от света, создавая иллюзию уединения — пять секунд, чтобы собрать миллион в ликовании разбегающихся мыслей, выстроить их, развернуть в сторону серьезных государственных вопросов: опий, «карманные округи», расторжение унии… и изо всех сил постараться, чтобы счастливая улыбка не взяла верх над его голосом. Теперь же, когда перед ним стоял Палмерстон, произошедшее казалось реальнее, чем когда-либо. Его сестра боготворила этого мужчину, и этот мужчина боготворил Эмили, любил ее так долго, так долго ждал — и теперь, после смерти ее супруга, им было дозволено пожениться. Королева дала разрешение на брак. Как премьер-министр Мельбурн пригласил ее на свадьбу. Как муж он будет присутствовать на свадьбе рядом с нею. Она осчастливила его сестру и его друга. Счастье же, подаренное ею ему самому, выше небес, бесконечнее вечности. — Ты вскоре услышишь новости, — сказал он. — Они причинят тебе некоторое беспокойство. Мне очень жаль. — Очень — но не слишком. Я вижу перед собою довольного жизнью человека, Уильям, и это зрелище радует мои глаза. Министр иностранных дел наполнил второй стакан. — Не слишком ли… — начал Мельбурн, беря его из протянутой руки друга. —…рано пить? Да, пожалуй. Да, сэр. Рановато также засыпать в кресле. Могу ли я предположить, сэр, что некая прелестная малютка истощила ваши силы? — Могу ли я предположить, сэр, что вы желаете, чтобы этот херес оросил ваш сюртук? — Не вздумай. Эти пуговицы нашивала Эмили. Мне придется вызвать тебя на дуэль. — В таком случае сделай одолжение, держи свои инсинуации при себе. — Твоя просьба излишня. Я питаю огромную нежность к упомянутой юной особе. Она подарила мне радость. — Бога ради, Генри! — Ах, да раскрой же ты уши! Обеим палатам известно, что вы женитесь. Все танцуют перед тем, как разразится буря. Да, я знаю, эта буря может потопить все наши корабли! Но с этим ничего нельзя было поделать — как ничто не могло помешать нам с Эмили. Мы суждены друг другу. Ты предназначен королеве. Она — тебе. Мельбурн медленно отпил из стакана, чувствуя, что снова краснеет. Палмерстон расхохотался. — Нет, вы только взгляните на это воплощение целомудрия! Но! Но, Уильям, скажи мне, ведь ты принимаешь меры предосторожности? По крайней мере до тех пор, пока не будет объявлено о помолвке? — Я не дурак. Разумеется, я принимаю… Палмерстон изумленно смотрел, как друг бледнеет, умолкая. Дрожащей рукой Мельбурн опустил стакан на стол. — Уильям, объясни, будь добр, что означает сей мертвенный оттенок, который приняло твое лицо. — Он означает, что я — да, а она — она нет. Господи. О Господи…. — Следует ли мне понимать это как…? — Ты всё верно понимаешь. Мельбурн поднялся, качнувшись вперед от закружившего голову страха и ухватившись за край стола. Палмерстон уже стоял рядом. — Выпей еще хереса. Ну же. Пей. — Пей сам. — С радостью, — Палмерстон осушил стакан. — Господь Всемогущий. Уильям, ты выдающийся идиот. — Мы… мы спали допоздна, едва проснулись. Не до конца проснулись. Я не… я совершенно был не в состоянии думать. — Один раз. Это случилось всего однажды. Без паники, старина. Однако, подумал Палмерстон, это было бы неудивительно и так на них похоже. Совершенно в их духе. Вторая величайшая любовь в жизни Уильяма раздула величайшую бурю в его карьере. Вполне ожидаемо с их стороны для пущего эффекта добавить к этому великому потопу грома и молний. При этой мысли ему едва удалось сдержать улыбку. Премьер-министр поднял на него взгляд, и улыбка нашла таки выход. — Уильям, всё это весьма тревожно, и я обязан повторить, что ты выдающийся глупец. Однако… Его рука легла на плечо Мельбурна. Тот выпрямился — вдох, выдох. Не паника сжимала его грудь. Это жар, заливавший его лицо, заставлял так колотиться сердце. Он вытер влажнеющие глаза. — Завтра уже декабрь, — сказал он. Друг кивнул. — Рождественские свадьбы обворожительны. — Она любит снег. Мельбурн потянулся к своему пальто. Палмерстон преградил ему путь. — Сначала дебаты, Уильям. Потом можешь идти. — Мне необходимо увидеться с королевой. — Тебе необходимо продолжать развлекать тори. Прошу тебя, старина, закончим сессию. За ближайшие три часа она не разродится. — Ты совершеннейший мерзавец. — О да. Ко всему прочему, я знаю, о чем говорю. Я отец твоей племянницы. Ты не знал? — Конечно же, нет, Палмерстон, я единственный человек во всем христианском мире, который об этом не знал… Они подтолкнули друг друга локтями. Пожали руки, крепко стиснув ладони. Затем Палмерстон открыл дверь, и друзья влились в спешащую по коридору толпу. В покинутой ими комнате пробили часы. Сквозняк скрутил подол пальто, потрепал языки пламени в камине. Вихрем пронеслись за окном нежные белые цветы снега.