Тени цветов

Королева и премьер-министр встретились поздно вечером, за дворцовыми дверями, среди взметающихся белых вихрей, где никто не мог их видеть. В поклоне он запечатлел поцелуи на ее не прикрытых перчатками руках, мимолетно прижался щекой к ее щеке. Ее губы согрели его висок. — Вы устали, — сказала она. — Дебаты прошли хорошо? — Да. Безусловно, хорошо. — Что же в таком случае вас огорчило? Усеянные снежинками волосы обрамляли ее лицо, а голубые глаза в полумраке потемнели. Какой же юной она выглядела… сама совсем еще ребенок. Ощутив пробравшую его дрожь, Виктория взяла его руки и, пятясь, повела к дверям — провела мимо лакеев, деликатно предпочетших рассматривать потолок, вверх по лестнице, в гостиную, где горел самый яркий огонь, усадила его на диван и присела рядом. Он едва заметил, что они уже в помещении. Он всё еще видел снег и ее глаза, огромные, серые на бледном фоне снега. Но здесь ее взор вновь сверкал голубизной. Ее руки стягивали с него пальто. Ее губы обжигали его холодные щеки. — Расскажите же мне, лорд М. Расскажите мне, что случилось. — Я совершил ошибку. — Когда? — Сегодня утром. — Не помню никаких ошибок… Она склонила голову к его виску. Он прикрыл глаза. — Мэм, сегодня утром — когда мы — я не сделал того, что мне следовало сделать. То, что я делал прежде. Он застыл, замер, как воздух в наглухо запертой комнате. Стоило ей осознать смысл сказанного, как ее сердце пустилось вскачь, рванулось, как непоседливый солнечный зайчик, как звездный свет, как Дэш, резвящийся в снегу, подпрыгнуло и взлетело — однако он, он оставался недвижим. Ей хотелось встать. Ей хотелось прыгать, кружиться и кричать. Но что-то удерживало ее подле него, заставляя не отнимать рук, не отводить лба от его виска. — Значит, — сказала она, — теперь у нас будет ребенок? Как просто она задала этот вопрос. Он безмолвно взял ее руку, накрывая пальцами свои глаза, прижимая ладонь к губам. И губы его задрожали. Она подумала, что сейчас он не выдержит, сейчас она увидит, как он распадается, рассыпается на мелкие осколки, что одни лишь руки ее в эту минуту могут сохранить его в целости. — Не бойтесь. Я здесь, рядом с вами. Он сглотнул. Здесь, рядом. Неутомимое пламя, плавящее лед его страха. Когда-то давно, очень давно, это она льнула к нему точно так, как льнул теперь к ней он. Он снова поцеловал ее ладонь, и губы его прочертили на ее коже: Я так люблю тебя. Ты и представить не можешь себе, как я тебя люблю. Она чувствовала движение его губ, изгиб четкой, острой линии челюсти под своей рукой. И мысленному взору ее сами собой рисовались, словно в альбоме, картины. Маленький мальчик, с такими же, как у него, красивыми чертами лица. Тонкокостный, с буйными кудрями и пытливыми голубыми глазами навыкате. Смышленая маленькая девочка с нежной улыбкой, взволнованно и оживленно что-то лепечущая. Виктория улыбнулась — и улыбалась всё шире и шире — вот сейчас, казалось ей, улыбка перерастет ее тело, ее слишком маленькое для такой огромной искрящейся радости тело. И тогда ликование ее перельется через край и вольется в него. В его волосах еще жили снежинки. Она обдала их горячим дыханием, и они водой поползли по его щеке. Она коснулась медленных капелек ртом, языком. Ее тепло пронизало его, разнеслось по телу. Так легко удавалось ей занять все его мысли. Близость ее, ее голос заставляли его забывать обо всех мрачных тенях. Ее счастье — счастье, которое он чувствовал так, будто оно просочилось сквозь нее прямо ему под кожу и светилось теперь в его крови — могло всецело заполнить его. И всё, чего он боялся, этот свет мог прогнать, унести прочь. И он хотел уступить. Хотел до боли — задышать полной грудью, вытянуть стужу из сердца — хотел, но не мог себе этого позволить. Он старше, он мудрее, и в ледяном холоде, сковывающем его сердце есть правда, и ему нужно бояться за них обоих. — Мэм, послушайте меня. — Я слушала. Но вы молчали. Его здравомыслие сгорало в костре ее улыбки. Он коснулся губами ее запястья. Затем сел прямо и притянул ее к себе на колени. И уже он видел сам, что держит ее иначе, словно она хрупче, уязвимее. Когда он дотронулся до ее лица, осторожно обхватил ладонями, она накрыла его руки своими и надавила сверху. — Лорд М, не меняйтесь ко мне. Она сказала это почти со смехом, но в ней уже рождался страх иной. Это вопрос он видел теперь в ее глазах. В глазах той, что пережила слишком много одиночества. Той, что цепко держалась за тех, кого любит. И он не мог не прижать ее к себе крепче, не мог не запутаться пальцами во влажных волосах, упиваясь покоем обвивающих его рук и стуком двух сердец. — Я всё тот же, мэм. — Тогда говорите, — сказала она, пряча ножку под его бедро. — Что вы собирались сказать? — Этого может не… это всего лишь вероятность. — Держа ладони на ее талии, он поглаживал большими пальцами ее живот. — Мэм, это произошло только раз. — Что ж, я надеюсь, одного раз было достаточно. Слова застряли у него в горле. Он знал, что именно нужно сказать. Логичные, разумные слова, предупреждающие, напоминающие о подстерегающих опасностях. Но не страх говорил в нем сейчас — и даже не разум. В нем говорило сердце, и слова его сердца были эхом ее надежды: да, пожалуйста, Господи. Пусть будет так. Он не в силах был произнести их, но она нашла, прочла их в его глазах. Улыбка ее неожиданно стала всхлипом, всхлип обернулся тихим, словно мышиным, писком, и он, застигнутый врасплох, вдруг рассмеялся. Тоже хихикая, она обняла его за шею, спрятала лицо в его кудрях. — Мэм, нам придется… — …скоро сыграть вторую свадьбу. Я знаю. Как скоро? — Для верности… к Рождеству. — Стало быть, завтра я должна обратиться к Тайному Совету. Он утих. Она слегка отстранилась, чтобы взглянуть в его лицо, и увидела наконец его улыбку. Улыбку, которая держала ее так же надежно, как его руки. У него не осталось слов, которые пристали бы политику. Без единого звука он говорил ей сейчас о том, как он горд. Как восхищен — ее красотой, отвагой, добротой. Она подняла к нему руки, и он поднял свои. Ладонь к ладони, они не сводили друг с друга глаз. Огонь камина вспыхивал на кольце, поблескивал на жемчужной гардении. — Останьтесь сегодня на ночь, — сказала она. — Останьтесь, пожалуйста. — Я не пожелал бы быть ни в каком другом месте. — И вы должны рассказать мне побольше о дебатах. — С превеликим удовольствием. — А... а еще… лорд М, что, по-вашему, подумал бы о ребеночке Дэш?