Тени цветов

СЛУХИ ПОДТВЕРЖДЕНЫ: КОРОЛЕВА ОБВЕНЧАЕТСЯ С ЛОРДОМ МЕЛЬБУРНОМ КОРОЛЕВА ВИКТОРИЯ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА ПОЛИТИКА ТАЙНЫЙ СОВЕТ ИЗВЕЩЕН: КОРОЛЕВА ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА ВИГА НАША КОРОЛЕВА ПОМОЛВЛЕНА С ПРЕМЬЕР-МИНИСТРОМ Газетные передовицы походили на белые от потрясения лица. Утренние выпуски расхватали в течение десяти минут. Печатные станки усердно пыхтели, выдавая дополнительные тиражи, и заголовки разносились из больших городов в малые городки и деревни, к студентам, отрывающим от подушек похмельные головы, к сельским лавкам, колокольчики в которых тренькали не переставая, пока не падали с дверей, к соборам, где заутренняя началась позже обычного, ибо и певчие, и священники, и их паства все до одного не могли оторваться от утренних газет, к шахтам и сталеплавильням, где тот, кто умел читать, выкрикивал новости с газетных страниц остальным рабочим. Заголовки пересекали Ла-Манш, поглощали европейские газеты и бушевали дальше по миру, навстречу рассвету, пока в укрытом снежным покрывалом Лондоне царила мгла. — Где Дрина? — спросила герцогиня Лецен. — Уехала в Хартфордшир? Гувернантка повернулась к ней. Лицо ее выражало крайнее презрение. — Нет, ваше высочество. Разумеется, она останется здесь. Мельбурн еще пытался уговорить жену: ее решение остаться в Лондоне впечатлит одних непреклонностью, других убедит в ее высокомерии, безразличии к общественному мнению, третьих оставит равнодушными, а кому-то поможет направить свой гнев. Возможная польза от этого решения не компенсировала возможного ущерба. — Уедем, — шептал он ей в затылок. — Пожалуйста, мэм. Прошу вас, поедем в Брокет. Ее пальцы нервно сжимались в его ладонях. Они стояли у окна, самого высокого из известных ей окон, и смотрели на просыпающийся от ночного сна город. Повсюду зажигались огни. Начиналась работа на фабриках, пальцы докрасна раскаленного дыма ласкали дрожащее расплывчатое небо. По улицам, покачиваясь, плыли огни экипажей. По занесенной снегом Мэлл шли с фонарями люди. Сотни огоньков стекались к дворцовым воротам. Мельбурн ахнул, заметив это, обеспокоившись о стоящих в карауле гвардейцах — не мало ли пятидесяти? Виктория схватила его руки и сцепила их в кольцо вокруг своей талии. — Людям любопытно, лорд М. — Откинув голову назад, она поцеловала его небритую щеку. — Будь они злы, они несли бы факелы и вилы. — Где же им найти вилы в центре города? Хихикнув, она легонько ухватила кожу его подбородка зубами, и пробравшая его дрожь передалась ей самой. Она стояла в ночной рубашке, он без сюртука. Она прижалась к нему спиной, лизнула укушенное место, и ему понадобилась вся его сила воли, чтобы успокоить закипающую кровь. — Мэм, позвольте скромно напомнить вам, что сейчас не время… — Разъяренная толпа готова сорвать ворота и уволочь меня на плаху — неужто вы не насладитесь мною напоследок? Он уронил голову на ее вздрагивающее от смеха плечо. Но вдруг она ощутила, как он неподвижен, и быстро прижалась губами к его волосам. — Простите, — она отвела кудри с его лба, покрывая горячую кожу поцелуями. — Пожалуйста, простите меня. — Не забывайте, сколько мне лет, — вздохнул он. — И не подумаю об этом помнить! — Не забывайте, что я всего лишь глупый влюбленный старик, а вы воплощенный дух отваги. Вы можете шутить о плахе, пока за воротами стоит толпа, но я… — Мирная толпа… — …я не нахожу в себе сил смеяться, мэм. Даже шутке из ваших уст. — Тогда не смейтесь. Тогда целуйте меня. И он целовал ее ключицы, мочки ушей, щеки. Она направила его к своим губам. Во всепроникающем жаре ее дыхания, в ее неистовом пульсе он способен был потерять даже этот страх. Однако так он потерял бы себя самого. Он целовал ее, пока ее кожа не расцвела золотисто-розовым румянцем, пока не засияли ее глаза, а затем медленно — она стояла на его ступнях — подошел к оконному стеклу и указал на мерцающую массу фонарей далеко внизу. — Любовь моя, — сказал он, — смотрите. Она подняла руки, заводя их назад, за его шею, прижимаясь волосами к его подбородку. Они стояли так и смотрели на всё растущую толпу. Через тонкое стекло доносились голоса. Но никто не кричал — люди только разговаривали. — Я смотрю. Они всё так же миролюбивы. Ее улыбка успокаивала его. Он целовал ямочки на ее щеках, думая, что так должно быть всегда, что он всегда должен находить успокоение в ее улыбке — но сегодня утром поддаваться нельзя, нельзя успокаиваться. — Их настроение может перемениться в любую минуту, мэм. — Тем не менее, я не уеду. Она крепче сжала свои руки, обвивающие его шею. Он крепче сжал свои вокруг ее талии, баюкая знакомое мягкое тепло ее живота. Если бы он только знал. Если бы только был способ знать наверняка, знать, что в ней таится еще одна жизнь, тогда-то ему, несомненно, удалось бы уговорить ее покинуть дворец. — Нет, лорд М. Даже знай мы наверняка… — Как вам удается читать мое сердце? — Это потому что ваше сердце теперь мое. — И вы чувствуете то, что чувствую я, мэм? — Я надеюсь. Разве я не должна? Неужто меня должно потрясти то, что я обнаружу? Ее рот вернулся к его подбородку. Осторожно, но слишком поспешно выпрямившись, он уклонился от ее губ. И мгновенная, злая боль, хлынувшая в ее глаза, изгнала все мысли из его головы: он склонился обратно, принимая немой упрек ее цепких рук, неудержимый напор ее тела, который кричал о жажде обладания и принадлежности, который он любил в ней так же, как любил каждую частицу ее. Как долго, думал он, касаясь ее губ, касаясь своими губами ее наморщенного лба, как долго еще всякое малейшее отстранение будет ощущаться ею как пренебрежение и отказ? Как легко было бы убедить ее, умей она и вправду читать его сердце целиком. Но она узнает, узнает во что бы то ни стало, сколько бы лет ему на это ни понадобилось, и время это он будет считать потраченным не зря. Однажды она будет знать, что она нужна и желанна. — Я обожаю вас, — прошептал он. — Никогда не сомневайтесь в этом. — Вы не должны… вам не следует меня винить за мои сомнения. Меня никогда прежде не обожали. — Я знаю — и вечно буду жалеть об этом. Она запустила пальцы в его волосы. В его глазах отражались огни многочисленных фонарей. Он глядел на нее так, будто она была всем, что есть в мире драгоценного. — Лорд М, мое сердце принадлежит вам полностью. — Оставьте немного на долю Дэша, мэм, я никогда не возжелаю посягнуть на его место. — Это совсем другое сердце. Для каждого из вас оно у меня отдельное. Несмотря на вновь расцветшие на ее щеках ямочки, он видел неугасшую тень боли в ее зрачках. Он поцеловал уголки ее глаз, поцеловал опущенные щекотно трепещущие ресницы. — А где, собственно, Дэш? — спросил он. — С моей камеристкой. Она ему нравится, поэтому он не слишком шалит. — Но шалит он или нет, он всегда очарователен. — Он сжевал столько ваших перчаток! — За время его пребывания в Брокете у меня исчезло на удивление много туфель. — Он вновь стиснул ее руки. — К слову о Брокете, мэм… — Мое решение непоколебимо. Она попыталась успокоить сбивающееся дыхание. Его рука скользила по ее бедру, всё выше задирая тонкую ночную рубашку. Он поцеловал ее шею. — Не-е-ет… Нет! Не старайтесь отвлечь меня поцелуями. — При всем уважении, разве сами вы… — Лорд М, сим ввожу свою монополию на этот конкретный способ отвлечения. И они уже дружно хохотали. Даже в такой тревожный миг они могли найти опору в смехе друг друга. Она протянула ему левую руку, и он поцеловал крохотную жемчужную гардению и золотой обруч, нежно обхватывающий тонкий пальчик. **** Склонившись над кроватью, леди Купер похлопала по плечу своего почти мужа. Тот лишь плотнее завернулся в одеяло. — М-м-м. Слишком рано, любовь моя. — Бог мой, Генри, да кого это волнует? Я читаю «Таймс»! — Беспорядки на Мэлл…? Похлопывание сменилось тычками. — Просыпайся! Тебе было об этом известно? Ах, перестань храпеть, не думаешь же ты, что я поверю? Виконт повернулся к ней лицом, выставив перед собой подушку, словно щит. — Любовь моя, Уильям заставил меня пообещать… —…не рассказывать мне, пока не будет извещен Тайный совет? То бишь, вы с моим гадким братом сговорились держать меня в неведении? — Один лишь день! Таков протокол, милая, он не собирался и мне рассказывать! А когда я вернулся домой после совещания Тайного совета, ты уже легла. Ты так прелестна, когда спишь, что я не решился тебя будить. — Льстец. Я тебя не простила. Ткнув кулаком в подушку, она села рядом с ним и с хрустом развернула газету между ними. — Бедное дитя, — сказала она тихо. — Бедная малютка. — Она сильная. — Но такая юная. Крохотная бледная феечка. Хотела бы я ей помочь. — Возможно, тебе это удастся, душа моя. — У нее есть мать… — У нее нет матери в истинном смысле этого слова. Ты ведь видела эту гарпию. Ко всему прочему, я убежден, что она и этот скользкий проныра Конрой изображали зверя о двух спинах. Более того, я убежден, что принцессе об этом было известно. С ней дурно обращались, милая. Она заслуживает сочувствия… даже если Палата общин будет рассыпаться в пылающие руины, — вздохнул он, окинув сонным взглядом страницу. Эмили взяла его за руку. — Лучше Уильяма для нее и быть никого не может, — сказала она. — Я это знаю точно. Ей нужен нежный муж. Во всем мире не найдется более любящего существа, чем он. — Они красивая пара. — Не проси меня восхищаться моим родным братом. Вспомни, чем это закончилось для древних цивилизаций. — Да, но какая у них была литература, любовь моя, какая литература… Оба улыбнулись и вздохнули, читая текст под заголовком. «Таймс» пребывала в крайнем замешательстве. Тревога автора статьи просачивалась на страницы сквозь типографскую краску, окрашивая осторожно и тщательно подобранные фразы. — «Выбор Ее Величества, — прочел вслух Палмерстон, — серьезно угрожает ее беспристрастности. Несмотря на широко распространенные слухи о личной привязанности между Ее Величеством и лидером вигов, последовавшие за недавним проявлением героизма со стороны их обоих, наша газета не подозревала, что сия привязанность может получить развитие. Утреннее объявление ставит под сомнение способность нашего монарха продолжать исполнять обязанности главы государства. Поскольку молодая королева в последнее время пользуется растущей любовью народа, и поскольку у нее нет вероятных наследников, помимо Его Светлости герцога Камберлендского — фигуры крайне непопулярной — сложно не задаваться многочисленными тягостными вопросами». — Чтоб Камберленда дьявол уволок! — выпалила Эмили. — Он никогда не займет ее место. Даже если люди обернутся против нее — а это может произойти в считанные часы, Господи, бедная девочка! — мы никак не можем допустить, чтобы этот… этот… этот субъект, это зловредное чудовище стало королем. Мы не должны этого допустить. Говорят, он силой овладел родной сестрой. О нем ходят миллионы ужасных слухов. — И все они более чем правдоподобны. Мы должны сделать всё возможное, чтобы поддержать ее. Бог знает, чего это будет стоить вигам — или тори, если они помогут нам — но мы не можем подпустить его к престолу. — Она ведь понимает всю опасность наследования престола Камберлендом? — Предположу, что она понимает это лучше, чем кто-либо из нас. — Его безусловно нельзя впускать в Англию. Даже если всем нам придется встать на берегу в Портсмуте с ружьями наперевес. — О, ты с ружьем наперевес точно царица Боудикка… — Ах… — И она поцеловала его щеку. — А ты со своими сладкими речами точно кондитерская лавка. Однако прибереги их до более мирных времен. Сейчас все наши силы должны служить короне. — И впрямь. Я буду ждать вестей от Уильяма. — Быть может, мне следует отправиться к нему? — Я нисколько не сомневаюсь, что он будет рад твоему присутствию. Но королеве может потребоваться его безраздельное внимание, особенно если она в интересном… Палмерстон осекся, когда его губы уже сложили первый звук следующего слова. Эмили широко раскрыла глаза, и он проклял свой медлительный мозг. — Если она в интересном положении? Она ждет ребенка? Что? Есть такие подозрения? — Я… я оговорился, моя дорогая. Я хотел сказать, если она в трудном — в таком трудном положении. Быть может, ей даже нездоровится. — Когда ты лжешь, Генри, у тебя дергается нос! Палмерстон прикрыл нос рукой. — В трудном, трудном положении! Клянусь, я это и имел в виду. — Клянусь, твоя удача, что я так тебя люблю. Негодяй! Ты знал, почему объявление было столь внезапным. Поверить не могу, что Уильям так оступился. Как он мог подвергнуть ее такому риску? Куда подевался мой умный братец? Большей глупости он сотворить не мог! Бедная девочка. Я еду во дворец и надеру ему уши. — Дорогая, не вини его, ну совершил человек ошибку — он столько выстрадал… — И вскоре пострадает еще больше! Палмерстон подался к ней, ловя ее руку, но промахнулся и упал лицом в одеяло, потому что Эмили вихрем вылетела из комнаты. Он застонал. Она крикнула ему из коридора. — Перестань брюзжать и собирайся со мной! Либо мне, либо Уильяму понадобится порыдать на твоем плече. **** Черное небо постепенно серело. Грудь Виктории пересекала лента ордена Подвязки. Скерретт приладила на ее макушку выбранную корону, смотря, как щеки королевы то вспыхивают румянцем, то бледнеют. — Ваше величество пожелает что-нибудь еще? — Не думаю, что моя голова вынесет еще что-либо, Скерретт, — смеющийся голос Виктории дрожал. — Корона довольно тяжелая. По крайней мере, я не могу надеть императорскую. — Не можете? — эхом, бездумно отозвалась камеристка и, немедленно опомнившись, покачала головой: — Я прошу прощения, мэм. Не моего ума это дело. — Скерретт, мне не претит твоя искренность. Более того… более того, кажется… в данный момент… я бы это даже приветствовала. Королева быстро сжала ее руку. У Скерретт чуть сдавило сердце, когда она ощутила трепет в мягких белых пальцах. Помешкав секунду, она осторожно сжала ее пальцы в ответ. — Ваше величество, по-моему… если ваше величество в самом деле желает, чтобы я говорила откровенно… я считаю, что вы очень храбры, мэм. — Сегодня я не чувствую себя храброй, Скерретт. Ощущая, как льнет к ее руке рука королевы, Скерретт не находила в себе сил разжать пальцы. Мне страшно, думала она, мне всегда страшно — и самой важной женщине в мире тоже страшно, и рука ее так холодна, а спина тем не менее идеально пряма. Орденская звезда мерцала на мягкой синей ленте. Над волосами Виктории драгоценные камни диадемы сияли неистовым бледным светом. Свет этот мерцал в ее глазах, наливаясь в них глубиной. — Да, — сказала она. — Я не могу надеть императорскую корону. Она предназначена для случаев государственной важности. А этого случая государство не желало. — Мэм, я скажу одно, с вашего позволения — я слышала сегодня утром, как столько… столько людей желало вам счастья. Вам и премьер-министру. Все очень рады за вас. Виктория улыбнулась. В глазах у нее защипало от подступивших слез, и она еще раз сжала руку Скерретт. Слова девушки наполнили ее благодарностью, и ей нужно было эту благодарность удержать, сохранить внутри. Нужно было помнить о тех многих тысячах, для кого особенности управления государством, палаты парламента, конфликты и связи между партиями и регионами не значили почти ничего. О бессчетных массах, читающих только картинку под заголовком. Этим людям всё равно, останется ли она беспристрастной, им неведом риск, которому подвергается парламент, опасности, которые грозовой тучей сгущаются над вигами, отголоски которых сотрясут все остальные партии. Они видят великого человека у руля правления Британией, видят фигуру женщины в сверкающей короне, и то, что они видят, им по душе. И быть может, если случится худшее, если ей придется эту корону снять, если Мельбурну придется отказаться от управления страной, быть может, тогда ее народ утешит ее. Быть может, их любовь выдержит. Булавки прочно закрепили корону на ее волосах. Викторию встала. Лежавший на кровати Дэш поднял голову и завилял хвостом. — Не знаю, понадобишься ли ты мне сегодня еще, Скерретт. Возможно, мне придется повидаться со множеством разных людей. Чрезвычайно важных людей. — Я останусь здесь, мэм, если вам угодно. На случай, если вам понадобится быстро переодеться. — Благослови тебя Бог. Спасибо. От смелости ее надтреснутой улыбки у Скерретт перехватило горло. Когда Виктория подхватила Дэша на руки и вышла, камеристка села у окна и прижала к глазам платочек. Если бы только она могла сказать всё, что думала… Но правда была слишком болезненно нагой, слишком ранила, сама мысль об этом причиняла боль: мэм, пусть даже вы будете унижены перед всем белым светом, пусть даже ярость всего мира изорвет вас в клочья, я буду смотреть на вас и видеть перед собой королеву. **** — Уильям Лэм, я смотрю на вас и вижу перед собой совершеннейшего глупца! Было девять часов, когда леди Купер взлетела вверх по дворцовой лестнице. В восемь они с Палмерстоном спешно погрузились в самый быстрый ее экипаж. В экипаже леди Купер пронеслась по заторможенному снегом Лондону, кипя от досады, ползла по Мэлл, где толпа перегородила им путь, а прибыв к воротам, перепугала лакеев, бросившихся искать премьер-министра. Мельбурн не предупредил королеву о прибытии своей сестры. Он ждал в бело-золотой гостиной — Эмили обожала белую с золотом отделку — и обернулся от камина на звук ее разъяренного голоса. — Даже не смей здороваться! Как ты мог подвергнуть ее подобной опасности! Кто-то может подозревать, что у нас с тобой только один общий родитель, но боже мой, мне кажется, что ни одного! Ты действительно затеял этот злосчастный брак только для того, чтобы спасти ее от позора остаться с твоим бастардом? — Да, — ответил он. Палмерстон покачал головой. — Нет, Эми, и ты это знаешь. Не будь такой жестокой, душа моя. Ее глаза увлажнились. У Уильяма был совершенно измученный вид. Она не хотела, чтобы это смягчило ее гнев, и тем не менее, гнев улетучивался, и вот ей уже хотелось погладить его по взъерошенным волосам, как делала мать, унять боль в его взоре, как виконтесса Мельбурн унимала боль в его ушибленных коленках. Эмили изо всех сил цеплялась за былую ярость. — Знаю я только то, что мой любимый брат и королева целый год являются предметом всевозможных слухов в народе. А сегодня утром я узнаю, что британское правительство может рассыпаться в прах и похоронить нас всех под собой, потому что Итон, по всей видимости, не научил тебя не размножаться вне брака. Его мимолетная улыбка поневоле обрадовала ее. По крайней мере ее неприкрытому лицемерию удалось стереть с его лица хоть каплю изнеможения и боли. — Как малютка Эмили? — спросил он. Леди Купер не собиралась плакать. Но он уже столько потерял за свою жизнь. Она видела, как всё шире и глубже становится его тоска — дети Эмили росли и росли, а его родная дочь угасла, родившись преждевременно, и сын его, бедный больной мальчик, окутанный любовью Уильяма, которая не могла его спасти, умер несколько лет назад. По ее носу скатилась слеза. Она схватила Палмерстона за руку, и тот привлек ее к себе. — Давно уже не малютка Эмили занята своим растущим потомством, — добавил он, целуя щеку своей любимой. — Потомок номер шесть начинает ходить… сея ужас и разрушение. — Шестеро, — покачал головой Мельбурн. — Бог мой. А ведь только вчера я носил на плечах. Голос Эмили надорвался. — Она скучает по тебе, Уильям! Она так редко видит тебя в последнее время. — Мне жаль. Я должен был почаще ей писать. — Она простит тебя, — сказал Палмерстон. — Ты делал здесь благое дело. И без того бледный Мельбурн побелел еще сильнее. Министру иностранных дел больно было видеть сизые тени под глазами друга — больнее даже, чем плещущуюся в них вину. Он взглянул на Эмили. Слезы уже капали с ее подбородка. — О, Уильям, — задыхаясь, вымолвила она. — Я не хотела сердиться на тебя. Премьер-министр потер глаза. — Знаю. — И смешок его прозвучал уже не так глухо теперь, когда он смотрел на нее, на прелестную миниатюрную фигурку женщины, которая расцвечивала яркими красками мрачнейшие годы его жизни, женщины, чья эльфийская красота оставалась нетронутой временем. — Эм, ты никогда не умела сердиться, как другие. Белые цветы с золотыми сердцами не могут стать красными. Ее громкий и далекий от изящества всхлип рассмешил всех троих. Продолжая крепко стискивать пальцы Палмерстона, она подошла к брату, стоявшему у камина, и обвила свободную руку вокруг его талии. Он склонил голову к ее лбу. — Т-с-с, ну всё, всё, — пробормотал он. — Не теряй веру. — У меня ее не столько, сколько у тебя. — Верь хоть чуть-чуть. Всё образуется. — Ты просто пытаешься меня утешить. — И снова терплю неудачу… Палмерстон с бесконечной нежностью смотрела на два озаренные пламенем камина лица, два почти одинаковых красивых профиля. Королеве непременно захотелось бы их нарисовать, подумал он. И будто его мысль призвала ее, мягкая поступь шагов послышалась в коридоре. — Лорд М? Лецен сказала, что здесь ваша сестра… Виктория стремительно промчалась через порог и застыла на цыпочках при виде открывшейся перед ней картины. Леди Купер стояла, прильнув к брату. Министр иностранных дел стоял рядом с ними. Всех троих золотил свет шуршащего каминного пламени. — Ваше величество, — сказала Эмили. Такая юная, подумала она. Слишком юная для подобной ноши. Королева сделала шаг вперед. — Виконтесса. Виконт. Виконт. Палмерстон тщетно попытался сдержать улыбку. Такая чувствительная девочка примет улыбку за насмешку. Но тон ее был так серьезен, и выглядела она столь очаровательно в бело-голубом наряде, что его губы предпочли действовать сами по себе. Заметив это, она сделала шаг назад. Казалось, в этой сцене ей нет места. Леди Купер она немного знала, лорда Палмерстона знала очень плохо. Разница в возрасте, которую она едва замечала с лордом М, резко поразила ее при взгляде на них. Их молодость пришлась на правление ее деда, на Регентство. Ее дядя стал из регента королем в первые месяцы ее жизни. Наверное, муж не хочет сейчас ее присутствия здесь. Его сестра и подавно должна желать, чтобы она ушла — она, женщина, которая вот-вот положит конец его карьере и, возможно, карьере лорда Палмерстона тоже. Мысль об этом пронзила ее ледяной иглой, пробираясь к самому сердцу. Она переводила взгляд с одного политика на другого. — Прошу прощения. Я вас не потревожу. — Нет… — протянул руку Мельбурн. При виде выражения ее лица у него упало сердце. — Мэм, не нужно… — Ваше величество, мне не терпится узнать вас получше. Теплота в голосе леди Купер заставила ее застыть в полуобороте и обернуться. — Вы хотите сказать — однажды, в другой раз? — Я хочу сказать — сейчас, если вам так будет угодно. Видите ли, я отчаянно хочу поговорить с вами. С вашей стороны было очень великодушно и любезно дать разрешение на мой брак. Я так хотела поблагодарить вас лично. Я понимаю теперь, почему Уильям обожает вас. Думаю, и я полюблю вас сверх меры. Более того, у меня такое чувство, что я уже вас люблю. Надеюсь, вы простите мне пренебрежение нужными протоколами, моя дорогая, потому что мне очень хочется обнять вас. Вы позволите? Виктория не видела, как старательно мужчины пытаются овладеть собой: она была слишком сбита с толку. Верно ли она расслышала? Никто кроме лорда М прежде не говорил с ней с такой порывистой нежностью. Даже Лецен, даже добрый дядя-король, даже королева Аделаида. И уж точно никогда не говорила с ней так мать. Либхен, милая, твердила герцогиня, всегда либхен, но это слово ни на каплю не звучало так же искренне, как те, что складывались на увлажненных слезами губах этой почти незнакомки. — Да, — сказала Виктория. — Я позволю. И чувство, впервые испытанное ею в день нападения убийцы… вернулось снова, вернулось с захлестывающей силой, эта радость, огромная и ослепительная, как рождение новой звезды. Тогда она обрела семью — тогда ее нашли. Леди Купер метнулась через комнату, заключила ее в свои теплые объятия, запечатлела поцелуй на ее лбе. И внезапно, в этот тонущий в страхе день она почувствовала себя в безопасности — ее понимают. Она нужна, она желанна. Мельбурн стоял и смотрел, впитывая, впечатывая эту картину в свою память. Палмерстон перестал сдерживать улыбку. — Ты видишь то же, что вижу я? — пробормотал он. — Думаю, я скоро увижу святого Петра. Где еще я могу сейчас находиться, если не у райских врат? — Погоди входить, пока не увидишь своего возможного отпрыска. Премьер-министр был благодарен за дружескую руку, легшую на его плечо. Он вытер глаза, но слезы еще могли вернуться, призванные воспоминаниями. Эмили прошла с ним через черную бездну последних дней Огастаса. Задолго до того она вложила в его руки его умирающую крохотную дочь: она даже нашла убранство для девочки, его слишком маленькой девочки со слишком маленькими беспомощными легкими — перышко, пуховое одеяльце… кукла для куклы. Любовь сестры спаяла его растерзанный разум. Она знала наперечет все его шрамы. Лишь она и Виктория — только они двое во всем мире, в бесконечности вовне — могли касаться этих шрамов, не открывая раны заново. Только эти двое, стоящие сейчас перед ним вместе — его сестра, держащая в объятиях его жену. Из коридора прибежал спаниель и стал подпрыгивать между двумя женщинами, рассекая воздух хвостом, как трепещущий на ветру флаг. — О, — сказала Эмили, — вы только посмотрите на этого прелестного мальчика! Это и есть тот самый Дэш, о котором я столько слышала? Королева взглянула на Мельбурна. Он прижал к губам пальцы, выдохнул — она поймала поцелуй в воздухе, поднесла к щеке. — Да, — улыбнулась она. — Это Дэш. Леди Купер подняла песика, покачала на руках. Его хвост стучал всё быстрее и быстрее, радостный язык вывалился из пасти. Мужчины подошли ближе погладить его. Палмерстон смеялся, щекоча Дэша, от чего одна из его лапок лягала воздух. Дэш махал хвостом и лизал ласковые к нему руки. Виктория повернулась к Мельбурну. — Закончим день на этом, — прошептала она. — Кажется, уже вечер, да, лорд М? — Действительно. Уже десять минут десятого. Дэшу пора спать. Это луна светит за окном. Над каминной полкой, над приседающими языками пламени продолжал качаться маятник часов. Но ход маятника как будто замедлялся, стрелки тикали реже, а они всё стояли, две пары, Эмили и Палмерстон с Дэшем на руках, Мельбурн и Виктория в объятиях друг друга.