Тени цветов

Часы били одиннадцать. В вестибюле здания парламента стояли у дверей Веллингтон и Пиль, глядя на толкущихся снаружи под кружащимся снегом, громко разевающих жадные клювы журналистов. Молодые люди с записными книжками, с карандашами, заточенными как острие кинжала, со скоростью пули выпущены были сюда своими редакторами, и теперь все они собирались у дворца — сначала в сумраке, затем в слабом свете зари и после рассвета, ждали часами, жаждая новых заголовков. Каждый новоприбывший известный политик окружался плотным кольцом, провожался до самых дверей, оглушенный непрекращающимися выкриками. — Сэр! Сэр! Ваша светлость! Милорд! Что вы можете сказать нам о решении королевы? Подаст ли премьер-министр сегодня в отставку? Ждать ли нам всеобщих выборов? Собираются ли тори сформировать правительство меньшинства? Или премьером станет виконт Палмерстон? Народ заслуживает знать! — Лопни их глаза, — закашлялся герцог. — Народ по большей части плевать хотел на наши поединки. Остальные не заслуживают знать вообще ничего. Нос Пиля был так же красен, как его собственный. Ледяной воздух жалил даже сквозь укутывающие их шарфы. У тех, кто толпился снаружи, пальто были тоньше. — Ваша светлость… думаю, премьер-министр впустил бы их внутрь. — Хм. Мельбурн, лопни его глаза два раза, не здесь сейчас. Поди колыбель выбирает. Пусть повесит над ней свою новенькую орденскую звезду вместо игрушки. — Готов поставить свое состояние, что вы свою звезду вешали над колыбелями своих сыновей. Герцог высморкался с трубным звуком. Пятна густого румянца окрасили его крутые скулы. Он подтянул закрывающий его лицо шарф повыше. Толпа журналистов продолжала расти. К ним присоединилась группа утомленных иностранцев. Пиль расслышал французскую и голландскую речь. — Господи боже! — ткнул он Веллингтона в бок локтем. — Боже мой, ваша светлость, взгляните на это. Это же второй Медуэй. — Хм… неужели эти ребятки и вправду пересекли Ла-Манш сегодня утром? — Выглядят они так, словно переплыли Атлантический океан на каноэ. В голосе Пиля звучало раздражение, и сам он был раздражен, его так и подмывало огрызнуться на толпу. Столько проблем у парламента в этом новом веке… хлебные законы, обострение ирландской проблемы, опий, ликвидация «гнилых местечек», чартисты. А королева и ее избранник еще и эту заботу обрушили на их многострадальные головы. Но она была так добра к леди Пиль… и его собственные рисунки похвалила — приятно. И мягкая любезность Мельбурна, его рука, всегда готовая пожать руку Пиля. И радость народа, ставшего свидетелями их отваги. Ах, что за напасть. Он не мог больше хмуриться — лицо начинало болеть. — Этот брак, — проворчал он. — Поделитесь своим мнением, пожалуйста. Откровенно, без сахарной пилюли. Этот брак — он нас всех уничтожит? — Не могу сказать. Не знаю. Если и так, виги падут первыми. Мы можем спастись, обвинив их. В развращении короны, в разрушении беспристрастности королевы — видит Бог, лорд Красавчик это и сделал. И он не станет опровергать обвинения. Но Палмерстон пустит против нас в ход всё, что сумеет найти. И Джон Рассел, пожалуй. Они назовут нас оппортунистами. Скажут, что мы пользуемся ситуацией, чтобы собрать свое однопартийное правительство. И будут, черт их подери, правы. — Я не хочу нападать на Мельбурна. Губы герцога изогнулись в холодной улыбке. Он скосил глаза на Пиля. — И народ не хочет, — ответил он. — Даже если это будет стоить ему популярности, каждый имеющий право голоса и не склонный симпатизировать чартистам сейчас радостно пьет за здоровье королевы и ее рыцаря. Половина семей страны хранит газеты с репортажами о давешнем нападении. Стоит нам перебрать с критикой, как их взоры вернутся к тем самым газетам, и мы предстанем злодеями. — Мы все равно что на канате над пропастью. А я не люблю высоту. Репортеры рванулись к дверям, заслышав громоподобный смех герцога. — Готовится официальное заявление? Кто это смеялся? Палаты рады новостям? Почему? Настроения оптимистические? Почему? Это лорд Мельбурн? Герцог высунул за дверь голову. — Не сметь обзывать меня, вы, щенки-недоростки! — крикнул он. По толпе прокатился хохот, не смолкший даже когда полицейские затолкались плечами. — Это же Железный герцог! — прошипел один парнишка другому. — У него и правда такой огромный нос, как на картинах! — Ваша светлость! — зазвенели десятки акцентов и говоров, взметнулись в воздух десятки обветренных рук. — Расскажите нам, что произошло в парламенте! Будут сегодня дебаты? Где премьер-министр? Полицейские Пиля сомкнули строй, отпихивая акул пера от дверей. Веллингтон спрятался обратно и переглянулся с Пилем. — Сэр Роберт, признаюсь, что в последние дни вы мне нравитесь гораздо больше, чем прежде. Пусть даже это последние дни нашей общественной жизни. — Взаимно, ваша светлость. — Пойдемте-ка выпьем. Надеюсь, ваши солдатики справятся с поддержанием порядка. **** В полдень Мельбурн сошел со ступеньки своего экипажа прямо в толпу уже готовых разорвать его на части журналистов. Бесчисленные руки тянули его за рукава. Собственное имя многократным эхом звенел в его ушах. Глядя на лица, жаждущие его откровений, он внутренне вздохнул. Он слишком устал, чтобы выбирать слова, которыми заполнятся страницы их записных книжек. — Господа, следуйте за мной. И соблюдайте приличия, будьте любезны. Тем из них, кто не расслышал, передали соседи. Люди, обозленные долгими часами бесплодного ожидания, выстроились цепочкой вокруг премьер-министра, утерев хлюпающие носы, отряхнув побелевшие от снега шляпы. Внутри, по меньшей мере, будет теплее, даже если никто им так ничего и не скажет. Кто их разберет этих политиков: тараторят без умолку, когда газетам до них нет дела, немы как могилы, когда газеты сходят с ума. Многие из них никогда прежде не бывали в здании парламента. Старшие коллеги с ностальгическим удовольствием слушали восторженные реакции младших. Кто свистел, кто хлопал в ладоши, чтобы услышать гулкое эхо атриума. Иностранцы заполняли страницу за страницей стенографическими записями. Отмороженные неуклюжие пальцы оттаивали. Перчатки возвращались в карманы. Мельбурн поднялся на несколько ступенек вверх, встал лицом к собравшимся. Риск был ли это, практический жест ли, или просто жест доброй воли — он и сам не знал, и едва ли была причина ломать голову. Он вынудил правительство ступить на неизученную местность, и ни у кого из них не было карты — ни у вигов, ни у тори, ни у ирландцев. Начать это путешествие вполне можно с проявления доброты к журналистам. — Вам нет смысла оставаться снаружи. Помимо того, вашим газетам мало проку от того, что могут написать полузамерзшие люди. Возможно, сегодня днем состоятся дебаты. Можете остаться на них. Что касается утренних сообщений, они правдивы. Если вам нужны дальнейшие комментарии по этому вопросу, пожалуйста, спрашивайте меня, а не кого-то еще. Прошу вас никому не досаждать. За оглушительно немым потрясением толпы последовало яростное чирканье карандашей, несколько возгласов — и улыбки. Политики, напуганные толпой, сгрудились теснее. Пиль, упиравший руки в бедра, подозвал к себе полицейского и зашептал, размахивая коротким пальцем. Он стоял достаточно близко к Мельбурну, чтобы тот расслышал: «Я хочу, чтобы премьер-министра слушались». За их спинами с важным видом прошелся Палмерстон, повторяя позу Пиля и тряся головой, как курица. Лорды Рассел и Коттенхэм таращили глаза на своего лидера. Коттенхэм помахивал кончиками канцлерского парика. Очень юный репортер во все глаза глядел на Веллингтона, легенду во плоти — герцог подошел к мальчишке, поправил его веселый шейный платок, взъерошил ему волосы. Напряжение, царившее в атриуме, запахло вдруг праздником, и тревога и страх стали приобретать более выносимую форму. Свора журналистов постепенно разбрелась. Кто-то ушел, сочтя свой рассказ достаточно сильным, предпочитая доработать в редакции. Десятки других смешались с политиками. Мельбурн смотрел, как за ними по следам ходят люди Пиля, предупреждая горстку тех, что могли досадить его коллегам. Премьер-министр поднялся по лестнице, преследуемый сотней ног. — Милорд, нам бы хотелось получить еще комментарии, пожалуйста, если у вас найдется время. — Я могу прокомментировать ваши славные манеры, молодой человек. Парень поклонился, смущенно рассмеявшись. Еще несколько покрытых росой от растаявших снежинок подростков обступили Мельбурна, не сводя с него глаз, полных томительной невинности. Пальцы их летали по бумаге, оставляя на ней скоропись. И почему их честный труд так легко становится врагом его работы? А враги уже нажитые подходили следом — те, чьи профессиональные успехи сложились давно, те, кто явился за сюжетами, которые будут угодны политике их редакторов, развлекут злобствующих читателей или напитают воображение их иллюстраторов. Виконт поднял голос, чтобы слышно было всем. — Я не могу предложить вам несомненные факты, ибо самому мне известно мало. Единственное, что останется неизменным, это то, что ее величество и я вскоре сочетаемся браком. Королева желает, чтобы церемония состоялась в первый день Рождества. Не слишком близко к свадьбе Эмили, назначенной на шестнадцатое, и не слишком поздно, чтобы беременность, если таковая окажется фактом, не показалась необъяснимо короткой. Виктория на листе бумаги отметила каждый день конца декабря в порядке предпочтения. «Двадцать пятое, — сказала она, — двадцать пятого простые люди смогут прийти к собору, если захотят». — «Счастливый день». — «Тогда, быть может, парламент будет не столь несчастлив». — Господин премьер-министр, господин премьер-министр, какого цвета будет свадебное платье ее величества? — Я не знаю. Она королева. Выбор за ней. Парнишки застрочили: «голубое?», «розовое?», «серебряное с золотом, как у ЕКВ Шарлотты?». Их старшие коллеги записали дословно то, что услышали, и жирно подчеркнули. — Теперь, господа, мне пора на дебаты. Дебаты, скорее всего, будут сосредоточены на хлебных законах, и посему, возможно, будут вам малоинтересны. Однако вы можете остаться, если пожелаете, при строжайшем условии, что будете следовать указаниям полицейских. Мельбурн направился к залу заседаний Палаты общин. Многие молодые репортеры решили воспользоваться возможностью увидеть его интерьер. По пути ветераны отделились и начали набрасывать заголовки. КОРОЛЕВА БУДЕТ УПРАВЛЯТЬ СУПРУГОМ «ВЫБОР ЗА НЕЙ», — ГОВОРИТ ЛОРД МЕЛЬБУРН «ВЫБОР ЗА НЕЙ»: НАША КОРОЛЕВА УГОДИЛА СЕБЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ПОДЧЕРКИВАЕТ СВОБОДУ КОРОЛЕВЫ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО ПРОЯВЛЯЕТ НЕЗАВИСИМОСТЬ — УЖЕ РАЗМОЛВКА? ВИКОНТ МЕЛЬБУРН НЕ СТАНЕТ НЕНАДЛЕЖАЩИМ ОБРАЗОМ ВЛИЯТЬ НА КОРОЛЕВУ МЕЛЬБУРН НЕ ЗНАЕТ ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ КОРОЛЕВЫ **** Когда ночь прокралась во дворец сквозь новый шквал снегопада, когда часы со скрипом пробили десять, королева наконец смогла насладиться покоем и неподвижностью в тишине библиотеки, в компании Дэша. Она сменила пять нарядов за день. Она приняла цветы и поздравления от Эммы и Гарриет, и еще — от Веллингтона, Пиля, Рассела и немощного графа Грея, который, сделав редкое исключение, прибыл в девять после долгого путешествия из Нортумберленда, где жил на заслуженном отдыхе — его голоса хватило лишь на несколько минут. — Надеюсь, что вы примете нежное благословения от этой окаменелости, — прошамкал граф, — и этот памятный знак от моих собак, — с этими словами он вынул из кармана ленту, которую дрожащими руками повязал на шею Дэшу. — Ваше величество выказывали дружественное расположение к вигам — как и ваша милая кузина. Вопреки всем разногласиям между мною и вашим будущим супругом, я почитаю его за хорошего, даже великого человека и выражаю свою искреннюю надежду на то, что вместе вы познаете всякое возможное счастье. — Подмигнув, он закончил: — Хотя, мэм, если вам так нужен был английский пэр, я мог бы предложить несколько кандидатур из числа моих сыновей. Разумеется, нужно признать, что ни один из них не столь приятен, как моя собственная любезнейшая персона… Грею удалось поднять ей настроение после предыдущей встречи: краткая невеселая беседа с герцогиней закончилась криками обеих. Лецен нашла в том собственную печаль: Виктория бросилась прочь из покоев матери, но не проливала при этом слез, которые могла бы осушить верная гувернантка. Минуты две она пинала дверной косяк, после чего отправилась на аудиенцию с графом Греем, олицетворяя собой выдержку и спокойствие, лишь чуть зарумянившись. Усевшись наконец, она протянула руки к Дэшу. Спаниель вскарабкался вверх по юбкам и положил лапы на плечи хозяйки, пыхтя широко разинутой пастью. Она почесала его за ушами. — Что бы я делала без тебя? Прижав уши к голове, Дэш лизнул воздух. Его новая ленточка была вышита оттенками красного с ослепительным отливом и оттеняла его глаза. А глаза его всегда казались полными участия. Умей он говорить, у него наверняка нашлось бы столько мудрых слов. — Ты тоже поздравил бы меня, Дэши? Я думаю, да. Ты ведь так любишь лорда М. При звуке заветного имени пес усерднее завилял хвостом, а при звуке донесшегося с порога голоса залаял, и прежде чем Мельбурн договорил: «Наивысшая похвала», спаниель уже подпрыгивал к его коленям. Премьер-министр поднял Дэша на плечо, где тот барахтался, стараясь удержать равновесие, весело стуча хвостом, пока его несли к камину. — Вот так. — Мельбурн усадил его в самое мягкое кресло. — Его лапка кажется совершенно здоровой. — Да, совершенно. И всё потому, что вы так помогли мне. Потому что вы отвезли меня к этому умному доктору. К этому умнейшему, умнейшему доктору. Они взглянули друг на друга с улыбкой, разделенные широким заревом пламени. Королева поковыляла к нему на налитых тяжестью ногах — ему показалось, что еще шаг, и она упадет, и он сделал шаг навстречу, подхватил под руку, помогая ей добрести до камина. Она увлекла его вниз, на ковер, как когда-то однажды. Как однажды ночью, объятой страхом и отблесками каминного огня. — Вы помните, лорд М? — Помню. Каждое мгновение. Каждый удар вашего сердца. Он улегся у огня. Развернувшись ногами в противоположную сторону, она легла тоже, так, что щека ее оказалась рядом с его щекой. Он повернул к ней голову. — Я слышал от Грея, что вы привели его в восторг. — Он хорошо отзывался о вас. — Дожил я… Их руки соединились между их лицами и крепко стиснули друг друга. — Мэм, это только начало. Весьма и весьма неспешное и осторожное начало. — Я знаю. Хотела бы я… я знаю. Она смотрела, как слипаются его веки. Он разомкнул их еще раз, чтобы ее лицо было последним, что он видит в этот долгий, почти бесконечный день. — О, яркая звезда… — пробормотал он, — хочу, волненьем сладостным томимый… — …дыханья нежность ощущать её...* Она поцеловала его руку. Ее имя дрогнуло на его губах — дрогнуло и сомкнуло его веки. Она держалась за тонкую ниточку яви, пока его дыхание не выровнялось, и она задышала между его вдохами и выдохами, сплетаясь с ним воедино, погружаясь глубже в зарево пламени, баюкающего их теплом в ночи.