Тени цветов

— Мэм, вы видели этот заголовок? Мельбурн сидел за письменным столом в библиотеке. Виктория лежала на банкетке у окна, сочиняя письма сводным сестре и брату. Распознав в его голосе нерешительность, она отложила листы и, извернувшись, соскочила на пол. — Какой заголовок, лорд М? Их сегодня так много. — Вот этот. Он передал ей газету, как будто избегая ее взгляда. Она внимательно рассмотрела передовицу. Лишь вид его мученически наморщенного лба удержал ее от смеха. — Я глубоко потрясена, лорд М. — Он заметил, что она сдерживает улыбку. — Мэм, я не знаю, что сказать. Они, возможно, правы. — Что с того? Следует ли нам отменить свадьбу? Она свернула газету в трубку и сунула ее Дэшу. Спаниель деловито разодрал бумагу в слюнявые клочья, и королева перегнулась через спинку занятого премьер-министром кресла, пощекотав его шею дыханием. Его рука нашла ее смешавшиеся с его кудрями пряди. Перед ними не было зеркала, которое отразило бы эту картину. Но его воображение нарисовало ее отчетливее любого зеркала: блестящие локоны цвета красного дерева, падающие на пронизанные тонкими серебряными нитями темно-каштановые завитки. Она обвила его шею руками. Он погладил ее запястье. — Лорд М, хотите узнать мой любимый цвет? — Я должен бы уже знать его. — Но вы знаете всё остальное. Он повернул голову навстречу ее непоколебимому взгляду. Голубой, подумал он, голубой, как летнее небо — вот мой любимый цвет навеки. Так было не всегда, но так будет всегда. Она поднесла пальцы к его глазам, бережно, ласково, легонько тронула ресницы — морщинки прорезали кожу в уголках его глаз. — Вот, — сказала он. — Вот мой любимый цвет, лорд М. — Черный? — О, вы дразните меня. Вы знаете, что я имею в виду. Я не могу до них дотронуться! Вам было бы больно… Он поцеловал кончики ее пальцев. — Никакое ваше действие не способно причинить мне боль. — Это ни капельки не правда. Я причиняла вам боль множество раз. Я причиняла вам боль, когда было больно мне. — Это значит, что вы человек, мэм, только и всего. — Но я стану лучше. Я должна. — Вы изменились с той поры. Вы сильно изменились… впрочем, я всегда видел в вас воплощенную прелесть, не менее. — Я рада, что изменилась. Не понимаю, как вы любили меня прежде. Стремительно поднявшись, он развернулся, коленом отпихнув в сторону кресло и привлек ее к себе. Она тихонько ахнула — так крепко он прижал ее к груди, так нежно губы его коснулись ее щеки. — Я любил вас всецело, мэм. Вам не нужно было ничего делать, чтобы заслужить мою любовь. Вызови вы с вашими фрейлинами-вигами еще тысячу кризисов правительства, кричи вы в тысячу раз громче, разбей вы еще миллион ваз и безделушек — я бы всё так же любил вас. Я увидел вас, я услышал вас и захотел вам помочь, потому что не встречал прежде женщины храбрее вас, несущей тягчайшее бремя. Спустя час мне хотелось взять вас за руку. Спустя день — сидеть и беседовать с вами вечно. — А спустя два дня? — Коснуться вашей талии. Поцеловать вашу шею. — Три? — Оказаться в вашей постели. Его слова жаром опалили ее изнутри. Она поднялась на цыпочки, ухватилась за отвороты сюртука над его пустившимся вскачь сердцем. Он собрал вместе несколько прядей ее волос, поцеловал их, зарываясь лицом, чтобы утонуть в их аромате, чтобы поверить, что спустя столько лет безнадежных грез она наконец оказалась в его объятиях и притягивает его еще ближе. Она склонила голову к его голове. Он пах книгами и цветами. Ее ладонь сама легла на его затылок, будто там и было ее место. Всё в ней находило свое место в нем. Несмотря на ее ненавистный малый рост, на ее гневливость, он, такой высокий, красивый и бесконечно понимающий… был словно создан для ее рук и для ее сердца. — Сегодня нет заседаний палаты, лорд М. Чем мы займемся вечером? — Мы могли бы, пожалуй, выехать на прогулку. Ваше следующее официальное появление на публике назначено на следующую неделю, но я подумал… Он затих, гладя костяшки ее пальцев. Она прижалась губами к его подбородку. — Если вы подумали, не лучше ли устроить выход неофициальный, то признаюсь, я думала о том же. Нам придется взять большое сопровождение из верховых, но возможно — возможно, если мы будем вести себя естественно, то и люди будут склонны следовать нашему примеру. — Я считаю, что вы совершенно правы. — Стало быть, союз равных умов? Она всем телом ощутила его улыбку. Это заставило ее изогнуться, прильнуть еще ближе грудью к его груди, пробираясь руками под подол его рубашки. — Я подумывала и о другом, — добавила она. — Я хочу, чтобы в ночь накануне нашего бракосочетания вы остались со мной. Здесь. Мельбурн сделал глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Чтобы сдержать мгновенно взметнувшиеся слова согласия, готовые сорваться с его уст, опережая здравый смысл. — По традиции, в утро свадьбы я должен бы приехать из Брокет-холла. — Мне не нужны традиции. Мне нужно, чтобы вы были здесь, рядом со мной. — Люди станут болтать. — Люди не перестают болтать. Не думаете ли вы, что на сей раз, хотя бы раз, у них могут быть свои заботы? Не думаете ли вы, что они могут заняться собственными делами и не мешать нам в наших? — Не сомневаюсь, мэм, что этим вопросом задавался каждый монарх с самого рождения монархии. Она развязала его шейный платок, ведя пальцем по его ключичным впадинам. Его руки легли на ее талию и подняли ее, усадив на закрытую крышку фортепьяно. — Вы ведь понимаете, сколько дополнительной охраны вам будет нужно в период между сегодняшним днем и свадьбой… и впоследствии. Ему невыносимо было видеть ее омрачающийся взгляд, но он любил видеть, как распрямляется ее спина, как изгибаются сосредоточенно ее губы, и не мог не целовать их. Она заговорила, не отрываясь от его рта: — Вскоре нам станут угрожать. Я хочу видеть эти написанные угрозы. Он попытался не вздрогнуть. В этой долгой борьбе она становилась всё сильнее, уже сравнившись по силе с любой королевой прошлого — он знал это, он понимал это интуитивно, однако эгоистичный тревожный голос в голове твердил: нет, они испугают ее. Он обхватил ее подбородок рукой. — Вы уверены. Она не услышала в его голосе вопроса, но кивнула, уткнувшись в его ладонь, поцеловала его большой палец. Ее руки скользнули к его спине, пробежались снизу вверх и обратно, разглаживая и сминая ткань. — Я должна знать, лорд М. Двое гвардейцев положили за меня жизнь, когда — когда тот безумец совершил попытку убить меня. Я должна знать, с чем они имеют дело. Еще мгновение он жаждал сказать нет. Однако гордость за нее звучала в нем громче, чем страх. Он кивнул. Она сцепила ноги за его спиной. Он задрал ее юбки выше колен — она задрала его рубашку, прижала ладонь к его груди, вздохнула, ощущая острые грани его ребер. Гладя кончиками пальцев его запястья, она находила успокоение в его ровном теплом пульсе, в неизменной ясности его глаз. Его пальцы запутались в ее почти распущенных волосах. Это всегда будет казаться ему чудом: ее поцелуи на его коже, то, как выгибается тело, повторяя контуры его собственного. Она скрестила руки у него за шеей. — Будет ли это иметь значение сейчас, если мы перестанем соблюдать осторожность? — Да. Да. Будет. Не искушайте меня, мэм. Прошу вас. — Мы будем женаты через две с половиной недели. Дважды женаты. — Мы можем быть сто раз женаты — если начнут гадать о преждевременных родах вслед за поспешным бракосочетанием, это в любом случае будет вам во вред. Если вы еще не ждете ребенка, я могу избавить вас хотя бы от этой неловкости. — Мне больше хотелось бы избавить от неловкости вас. — Я знаю. Но меня уже очень сложно поставить в неловкое положение. — Я рада, что мне не пришлось ее знать. — Я тоже рад. Однако, мне жаль, что вы не знали Огастаса. — И мне этого очень жаль. — И она коснулась губами теней под его глазами — если бы только возможно было поцеловать и тени, таящиеся в его зрачках… Он опустил голову, кожей чувствуя скорбь в ее прикосновении. Она обнимала его так, будто они оба потеряли Огастаса — будто матерью его сына была она, а не Каро — его сына, который, выживи он, был бы теперь старше нее. Дочь его была бы примерно ее возраста. И к теплой благодарности примешалась темная струйка вины. Она поцеловала его лоб. Нежно повторила губами линии морщин на нем. — Я бы хотела, чтобы вы мне рассказали. Конечно, если хотите — если это принесет вам немного радости — я хотела бы, чтобы вы побольше мне о нем рассказали. И о малютке, которую вы потеряли. — Эмили вам сказала? — Только то, что она была очень красивая. Он взглянул на королеву. Та лучилась состраданием, сквозь которое проглядывали проблески гнева. — Я не могу… нет, я не могу сказать: «Да будет воля Твоя». Нет. Господь должен был пощадить хоть одного из них. Это было бы справедливо. Он силился сглотнуть комок в горле. — Мэм, я очень долго думал так же. Однако я, не будучи главой нашей церкви, могу позволить себе такую роскошь. — Тем не менее, я верю, что Он простит меня. — Если не будет прощения вам, помазаннице Божьей, как надеяться на прощение нам, простым людям? — Королева Анна тоже была помазана, как я, но потеряла всех своих детей до единого. Она, должно быть, вопрошала Его, почему. Она, наверное, была очень на Него разгневана. Мельбурн взял ее за руки. Ее высказанный гнев был эхом его гнева, оставшегося невысказанным даже Эмили, черного, перекрученного и столь безобразного, что его собственный разум не способен был его постичь. Но Виктории, разумеется, доставало смелости произнести то, что он страшился облечь в слова даже мысленно. Стиснув его пальцы, поднеся к губам, согрев горячим дыханием, она пристыдила его трусость. Она, его нежная бабочка со стальными крыльями. — Я люблю вас, — сказал он в то же мгновение, когда ее губы произносили в его ладонь: — Я так люблю вас, лорд М. — Мы всё переживем, мэм. Каков бы ни был итог. — Я хочу, чтобы итог был хорошим. Чтобы Камберленд не стал королем… чтобы не были уничтожены виги. — Я очень надеюсь на такой превосходный результат. — В наших силах претворить его в жизнь. Я считаю, что мы должны это сделать. Я считаю, что другого пути нет. Она жалась к нему всем своим беспокойным телом, ерзая, гладя, стискивая. Его руки скользнули к ее бедрам. Ее кожа так и жгла его. Она могла бы повести его к костру, и он вошел бы за ней прямо в пламя. Но пламя было здесь. Пламенем была она сама. — Дэш спит, — прошептала она. — Мы должны вести себя тихо. — И впрямь. Нужно блюсти его невинность. Приглушенно рассмеявшись — она приложила большой палец к его губам — он вжался в нее. Ее юбки разметались по крышке фортепьяно. Она хотела взглянуть на него в заветный миг, ощутить его сбившееся дыхание, увидеть заливающий его лицо чудесный румянец, но издав первый же знакомый судорожный вздох, она выгнулась, словно пораженная молнией, объятая чувством слишком бурным, чтобы сохранять молчание. Она прильнула ртом к его шее, гася вскрик, он закрыл глаза. — Мэм, вы сказали мне однажды… Она не могла говорить. Не доверяя себе, она не могла даже повернуть головы — тогда весь дворец потонул бы в ее крике. Весь город. И каждая живая душа на суше и в море услышала бы этот крик. Она нащупала и сжала его плечо, дыша в такт его телу. — Вы сказали, что хотели бы уметь говорить, как я. Он почувствовал, как размыкаются припавшие к его коже губы, как кончик языка прижимается к отчаянно пульсирующей жилке на шее, и издал глухой стон — крепче стиснулось кольцо обвивающих его рук. Казалось, они вот-вот сольются в единое целое. — Мэм, у меня нет слов для этого. Для вас. — У меня нет слов вовсе. Он рассмеялся в ее волосы. Даже сейчас, с пламенеющей кожей, с грохочущим сердцем, она была в безопасности. Она была в безопасности — как никогда. Когда волна густого жара взметнулась так высоко, что ей стало недоставать воздуха, он отдал ей свой, резко ловя ее губы и сбивчиво дыша в них. Жар распустился огненным цветком, и он льнул, льнул к ней, и за оглушающим стуком крови в ушах она не услышала его шепота, но почувствовала, как шевелятся приникшие к ее лицу губы, складывая ее имя.