Тени цветов

— Дрина, куда во имя всего святого ты собралась? — На прогулку, мама. — На прогулку где? Неподходящее время нынче каждый день выезжать, либхен. Особенно в один и тот же час каждый вечер. Это небезопасно. Твой экипаж уже четыре раза забрасывали камнями! — Я еду на прогулку. — Одумайся! Покушение на твою жизнь было совсем недавно… — Я помню. Виктория знаком велела принести накидку. Скерретт застегнула на королеве пуговицы. — Оставь нас, девушка, — сказала герцогиня. — Нет, Скерретт, останься. Камеристка внутренне сжалась. Высунувшаяся в тот же миг из широкого рукава королевская рука подбадривающе похлопала ее по плечу. Скерретт почувствовала, как дрожат маленькие белые пальчики. И тем не менее, королева утешала ее. — Я выезжаю на прогулку, мама. Это не тебе решать. И тебе не подобает командовать моими слугами. — Дрина! Ты стала очень дерзкой! Я вправе… — Ты не вправе. Скерретт подумала, что герцогиня сейчас лопнет и со свистом взлетит в небо, как фейерверк. Лицо матери королевы приобрело неестественный оттенок. — Александрина, я твоя мать! Пальцы Виктории вцепились в тонкую черную ткань рукава платья Скерретт. Ей необходимо было успокоиться. Хватит, думала она, я больше не одинокий маленький призрак Кенсингтона. Я сильная. У меня есть собственный голос. Никому не удастся меня принизить. Никому не удастся обмануть меня словами любви. — Ты никогда не была настоящей матерью. Скерретт еще не доводилось видеть такого густого красного цвета, в который окрасилось лицо герцогини. Она даже огляделась в поисках чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. Сойдет шпилька для волос, шляпная булавка, может быть, кочерга, что-нибудь, что можно успеть схватить, с чем можно встать между королевой и чудовищным взглядом ее матери. — Дрина, родная, как можешь ты говорить мне такие гадости? — Потому что это правда. Ты причинила мне столько боли, что мне никогда не освободиться от нее полностью. Шок холодной волной захлестнул герцогиню. Объятое ледяным страхом, сжалось сердце, отпрянув от зашелестевшего захороненного глубоко внутри стыда. Она пренебрежительно усмехнулась. — Ах, какая драма по пустякам! Ты не представляешь, какой превосходной матерью я была тебе. Ты должна быть благодарна мне. В душе королевы промелькнула внезапная вспышка жалости. На миг ей почудилось, будто она в Бедламе, будто смотрит через прутья решетки на несчастную душу, беснующуюся в прочных путах. Затем жалость уступила место волне боли. Это никогда не изменится. Бессмысленно продолжать надеяться. И все прочие мысли заглушил громкий, горький погребальный звон печали, перерастающей в тоску и отбивающий наконец поражение. — Очень скоро, — сказала она, — я выйду замуж. Я буду жить здесь со своим супругом. — Жить здесь, как же! Тебя вынудят отречься от престола, и жить ты тогда будешь в изгнании! Если, конечно, этот жуткий союз и впрямь свершится. Я не прекращу попыток вразумить тебя! — Я их не услышу. — Ты опять дерзишь! Как ты изменилась после Кенсингтона. Когда-то ты была послушной маленькой девочкой. Милым ребенком. — Я больше не ребенок. Я давно уже не ребенок. — А тут ты заблуждаешься. Ты ведешь себя, как капризное дитя. Эта нелепая помолвка — поступок избалованного и себялюбивого ребенка. Если бы только сэр Джон был здесь — думаю, лишь его мудрость могла бы… — В обращении со мной он выказал не больше мудрости, чем в обращении с тобой. А если он когда-либо вернется в этот дом, я изгоню его из Англии вовсе. — Ты… ты… как ты можешь… я не в силах даже… Герцогиня захлебывалась собственным удивлением. Даже вчерашний спор, окончившийся таким громким криком, что проклятый спаниель бежал прочь в поисках укрытия, испугал ее меньше этого разговора. То, что еще несколько минут назад казалось незыблемым, то, что она принимала как должное, грозило обрушиться и похоронить ее под руинами. — Ты только послушай себя, Дрина! Ты похожа на какого-нибудь стародавнего тирана. Прошу, прошу тебя, либхен, прислушайся к матери. Меня всегда тревожил твой пылкий нрав. Это не пристало твоему положению… а тем более, твоему возрасту! Тебе нужно научиться лучше сдерживать свои порывы. Виктория смотрела на герцогиню, и сердце ее наполнялось мучительной уверенностью. Вот, сказала она себе, вот что могло бы по-настоящему свести меня с ума. Эта женщина с речами тирана, называющая тираном меня, эта женщина, осуждающая меня за ребячество и низводящая меня до уровня ребенка, способна выстроить для меня Бедлам в моем собственном разуме. — Мне жаль, что мой нрав огорчает тебя. Ему недолго осталось тебя тревожить. — Недолго… что ты хочешь сказать? — Когда я выйду замуж, тебе будет неуместно продолжать жить во дворце. Герцогиня не сводила взгляда с лица дочери. Всегда ли в ее чертах было так много от герцога? Всегда ли интонации ее голоса звучали эхом его голоса? Или Лецен это проступает в ее напряженных словах? Ах, извечная тень Лецен, Лецен, укравшей любовь Дрины, предавшей грандиозную систему Конроя. В герцогине волной поднималась ярость, уродливая и страшная, ярость, которую она не станет скрывать. Девчонка не заслужила доброты. — Как тебе прекрасно известно, правила этикета не запрещают мне оставаться здесь столько, сколько… — Я королева, и мне решать, кто будет жить в моем доме. В новом году твое хозяйство будет переселено в Кенсингтон. — Как… поверить не могу… в новом году! — Мне кажется, двадцати дней будет вполне достаточно, чтобы перевезти твою мебель. — Ах тебе кажется, вот как? — И герцогиня отдалась ярости, ища в ней утешения: — Вот я что тебе скажу, к черту новый год! Мое имущество может быть вывезено позднее, но сама я уеду сегодня же. Я ни единой ночи не останусь больше под этой крышей. — Это будет для тебя затруднительно. Я не стану об этом просить. И так близко к… — К святому Рождеству? Не поздно ли ты опомнилась?! Я не желаю проводить праздники здесь. Я скорее окружу себя теми, кто обращается со мной достойно. Я не желаю видеть тебя в Рождество. Скерретт никогда еще не испытывала подобного страха. Вцепившиеся в ее рукав пальцы словно принадлежали утопающему. Прекрасная фарфоровая кожа, которой камеристка всегда так восхищалась, стала мертвенно-бледной. Василькового цвета глаза потускнели. Казалось, королеве стоит большого труда заговорить. — Моя свадьба назначена на первый день Рождества. Герцогиня закатила глаза. — Что с того? Неужто ты думаешь, что я собираюсь на ней присутствовать? — Я думаю, что если бы ты действительно любила меня, мне не пришлось бы и усомниться в возможности твоего присутствия. Перед глазами герцогини словно воздвигалась стена. Остался один-единственный тоненький зазор. Протянуть бы руку к последней зазубренной щели… к последнему просвету в стене… но не ее это должна быть рука. Не она выстроила эту стену. В зазор встал осколок кирпича, растаял просвет, и она увидела, как закрываются для нее распахнутые глаза дочери. — Я полагаю, ты не будешь присутствовать. — Ты верно полагаешь. — Что-то горячее и гадкое липло к глотке, от чего щипало в глазах. — Эта свадьба для меня — ничто. Меньше, чем ничто. Виктория оцепенела. Боль росла, боль крепчала до тошноты. За окнами тускло светило солнце. День словно обернулся вдруг беззвездной ночью. Лишь несколько часов назад она купалась в блаженстве в объятиях мужа. Тикали стрелки, подобравшись к половине третьего. Ей показалось, что она вот-вот лишится чувств. Скрутило желудок. Она сглотнула кислую горечь. — Ты действительно вправе уехать сегодня, мама… Герцогиня вздрогнула. Виктория одернула себя. Тоска сжала ей сердце. Сколько всего могло быть в этом ласковом слове. Какой благодарной дочерью могла бы быть она в другом мире, где мать слышала бы ее, дорожила бы ею, уважала бы ее. Но здесь, в этом мире, в этой жизни, ей некого было звать мамой, и некому было звать ее дочерью. — Ваше высочество, я готова оказать вам любую помощь, чтобы ваше путешествие было легким и комфортным. — Как жаждешь ты избавиться от меня! Теперь мне всё ясно. Ты никогда не думала о моих чувствах, Дрина, никогда не принимала их в расчет — но теперь я могу сказать тебе, что и я тоже готова. Ты желаешь, чтобы я оставила тебя, а я желаю избавиться наконец от столь нелюбящего и черствого ребенка! Герцогиня торопливо переступила порог, наполнив комнату шуршанием широких юбок и стуком каблуков о дерево. Захлопнулась с треском дверь, впустив крадущуюся на цыпочках тишину. — Скерретт, — выдавила Виктория, — меня сейчас стошнит, — и соскользнула на пол. Камеристка схватила вазу, вытрясла из нее шелковые цветы, опустилась на колени и вложила вазу в трясущиеся руки королевы, продолжая придерживать ее сама. Будь беспомощная фигурка, которую рвало сейчас перед ней, обычной девушкой, Скерретт могла бы гладить ее по волосам, повторяя ничего не значащие утешительные слова, могла бы сказать, что это ничего страшного, может быть, просто поела испорченной рыбы, просто выпила прокисшего молока, пустяк какой-нибудь, совсем ерунда, нечего опасаться. — Мэм, — сказала она. — Что мне сделать? Виктория провела тыльной стороной ладони по глазам. Премьер-министр утром уехал в Хартфордшир. Ему пришлось устроить совещание правительства там, поскольку рой журналистов не давал ему и шагу ступить. Роберт Пиль послал двести человек полицейских в помощь прислуге Брокет-холла — удерживать этот рой за границами имения. Лорд М поцеловал ее на прощание под мерцающими снежинками, и она прильнула к нему лишь на мгновение. Она бы льнула к нему дольше, если бы была на ней тогда эта накидка, чуть тесная в груди. Она бы льнула к нему гораздо дольше, если бы задумалась о головокружении, то и дело подступавшем к ней вчера… и днем ранее. Если бы она очутилась, слабая, на полу, извергая в вазу содержимое своего желудка, до его отъезда, она бы попросила его остаться, и пусть бы Палмерстон председательствовал на совещании. Палмерстон. — Эмили, —произнесла она задыхаясь. — Скерретт, пожалуйста, напиши записку леди Купер и отправь с лакеем. Попроси ее приехать как можно скорее.