Тени цветов

Экипажи министров катили по подъездной аллее Брокета. Расселл и Коттенхэм припустили наперегонки, чтобы занять место во главе процессии, и карета лорда-канцлера едва не перевернулась. Сгущались сумерки, а они всё петляли, пошатываясь, между высоких гор убранного с проезжей части снега. Палмерстон, чей экипаж шел следующим, открыл окно, чтобы поглазеть на них. Ветер вгрызался в его лицо, но зрелище стоило отмороженного носа: одно удовольствие было смотреть, как прославленные виги, словно школяры, злорадно забрызгивают экипажи друг друга грязью. Второе собрание, последовавшее за помолвкой, было еще продуктивнее первого. А первое было откровением. Мужчины с подергивающимися веками стояли вокруг стола в доме номер десять по Даунинг-стрит, едва не звеня от напряжения, как натянутая струна. А затем вошел Мельбурн, самый усталый из них и самый спокойный, поклонился каждому, включая тех, кто был титулом ниже него и сказал тихо: «Господа, я прошу прощения за то, что причинил вам такое беспокойство». И напряжение, словно проколотый воздушный шар, сдулось и опало. Почтенные государственные мужи и молодежь вздохнули: «Черт вас побери, виконт» и потянулись к своим бумагам. И начались дебаты. Прозвучавшие слова высказывались в более разумной форме, чем того можно было ожидать от утомленных людей. Перебивать коллег казалось занятием менее заманчивым, чем обычно. Премьер-министр заказал крепкий кофе и доставку из ближайшей булочной. Министры усеивали стол крошками, усыпали сахаром, жонглировали чашками и перьями — и ни один вопрос на повестке дня не остался без внимания. В оке охватившей Британию бури всё еще дышалось свободно, и встревоженные мужчины продолжали работать и говорить. Через четыре заснеженных дня в Брокете состоялось очередное грандиозное собрание. Помолвку забыть было почти невозможно. Ударные волны ее еще расходились по всей Европе и империи. А Кабинет министров решал вопросы об опиуме, хлебе, чартистах. В последнюю очередь они обсудили свадьбу. Вестминстерское аббатство двадцать пятого декабря, тысячи зрителей. Составлен был примерный план охраны мероприятия. Поместье было оцеплено полицейскими и стрелками. Пиль получил от Мельбурна благодарственную записку. Записка также содержала предложение о межпартийном альянсе. Слияние Кабинета и теневого кабинета на время свадьбы и последующего периода. Назначение сэра Роберта заместителем премьер-министра. Пиль уставился в пустоту. Он сидел один в своем кабинете. Один, словно в некой безмолвной хижине, в некой горной цитадели. Снег занес оконные рамы. Сколько раз, сколько дней, сколько угрюмых ночей, сидя в этом выцветшем скрипящем кресле, мечтал он вырвать власть из когтей вигов? Как проклинал премьер-министра, когда королева не пожелала отказаться от своих фрейлин, когда надежда на правительство тори рассыпалась в прах… Как проклинал — да поможет ему Господь — как злобно проклинал он королеву. Он мечтал, сжигаемый яростью. Но не об этом он мечтал. Правительство, приведенное к новой форме. Постамент на длинной дороге истории, с выгравированным на нем именем Пиля. Это был подарок Мельбурна. Это может стать гибелью Мельбурна. Обхватив руками голову, молча сидел он, пока через порог не переступила его дочь, по пятам за которой следовал ее спаниель. Две маленькие ручки обвили его шею, две лапы легли на его колено, пробуждая лидера оппозиции от дум. — Papa, — сказала она, — а правда, что у ее величества тоже есть спаниель? —Да, милая… да. Правда. Но не такой пухлячок, как вот этот твой приятель. Элиза уловила слабую дрожь в его голосе. Она приподняла Фидо и уложила на колени Пилю, предлагая мягкую шерстку ему в утешение. Затем она прижалась щекой к щеке отца, застыв рядом с ним в сумерках. А где-то далеко, на седеющей подъездной аллее Брокета снова выстраивались вереницей экипажи. Полицейские отпирали ворота, отпихивая журналистов. Один за другим экипажи министров выкатывались на дорогу, прокладывая путь в толпе. Услышав, что крики звучат всё ближе, Палмерстон запер окна и откинулся на спинку сиденья. Закрой он глаза на миг позже, он заметил бы лошадь, промчавшуюся мимо галопом. Лошадь миновала ворота и поскакала по подъездной аллее дальше. Шум толпы заглушил перестук копыт, окна дребезжали от разбивающихся о них снежков. Лошадь и всадник промчались к дому. Мельбурн стоял в дверях, провожая последних отбывающих министров. Опустились багряные шелковые сумерки. Медленно плывущие тучи на горизонте еще не сгустились. Он потер глаза. — Сэр! Вы лорд Мельбурн? — услышал он юный голос, перекрикивающий топот копыт. Лошадь пронеслась по двору. Премьер-министр переступил порог. — Выдающаяся езда, — сказал он, похлопывая взмыленную конскую шею. — Не стоит вам губить такой талант падением на лед. Мальчишка вспыхнул, широко ухмыльнулся, склонился с седла, вручил ему послание и подождал, чтобы виконт раскрыл бумагу и пробежался по ней утомленными глазами. Взгляд опустился в конец письма и замер. А потом глаза Мельбурна вдруг превратились в сумеречный полумраком и последний нежный свет неба. В рассвет, томительный, как ночная тьма. — Ступайте, устройте лошадь на отдых. — Благодарю вас, сэр, но я должен отвезти обратно ваш… — Ответ я отвезу сам. Можете заночевать здесь сегодня, поедете обратно, как распогодится. Мельбурн отвел мальчишку с лошадью на конюшни. Там он наказал запрячь самый тяжелый экипаж. На козлы вскочил ученик кучера, которому всегда хотелось испытать свои умения в сложной ситуации. Старший кучер вручил ему хлыст. — Так ты не возражаешь? — спросил младший. — Не возражаю? Да я только спасибо тебе скажу. Должно быть, очень веская причина у его милости выехать в такую погоду. Да и снег опять валит, кажись. Смотри, чтобы Рыжую на поворотах не заносило. Не кобыла, а чисто маятник. — За то и люблю ее. — Молодец, — усмехнулся старший. — Пригляди уж там за хозяином, идет? У него и без того полно забот, не хватало только перевернуться на дороге в Лондон. — Со мной и Рыжей он в безопасности, не волнуйся, дед… Ученик увернулся от подзатыльника. Вместо они наблюдали за грумами, запрягающими четверку лошадей — крепких, мохнатых. Хрупкие грациозные красавцы остались в своих стойлах. Мельбурн натянул пальто. Его бросало попеременно то в жар, то в холод. Эмили не могла не знать, что он поедет во дворец. Читая письмо, он так и слышал обреченное смирение в ее голосе. Заледенелые дороги покрывались новыми сугробами, ветра задували всё суровее, и Эмили писала: «Королева желает сообщить тебе вести немедленно; она желает также, чтобы я передала тебе, что она тебя любит и заверяет, что она чувствует себя хорошо. Она не желает однако, чтобы ты отправлялся в опасное путешествие посреди ночи». А в конце письма торопливым почерком она приписала: «Будь крайне осторожен в пути, Уильям. Безрассудный ты идиот. Твоя сестра тоже тебя любит». Его мысли витали вокруг комнаты во дворце. Он был уже там. Его дыхание вздымало грудь Виктории, его пульс бился в ее горле. Каждое прикосновение его пальцев — застегивающих сюртук, повязывающих галстук — было прикосновением к ее коже. Его руки проворно двигались сами по себе, независимо от смятенного разума. Он схватил букет цветов, которые поспешно собрал в оранжерее — каждый цветок означал любовь. Он промчался по дому, в котором скорбел, в котором так недолго дышала его дочь, в котором Каро когда-то любила его, в котором он так любил Огастаса. Рядом с комнатой сына он остановился. Прижался лбом к двери. После смерти сестренки Огастас плакал несколько месяцев кряду. Сердце брата звало девочку, которой никто не дал имени, Эмили. Эмили большая плакала вместе с племянником. Дерево холодило лицо Мельбурна. В другом мире он нажал бы на дверную ручку. Вошел бы в комнату, и навстречу ему обернулось бы оживленное, по-детски наивное лицо. Услышав новости, голос, то звучавший, то спавший, взорвался бы ликованием. Огастас собрал бы игрушек, чтобы передать с отцом. Он верещал бы, изображая пение, размахивал бы руками, говорившими за него. Он раскачивал бы сцепленные руки и смеялся бы. В мире еще лучшем эта дверь вела бы просто в комнату мальчика. В ней не было бы игрушек, замерших в последних своих позах, не было бы уставленных лекарствами полок, рисунков, слишком неловких и корявых для молодого человека двадцати с лишним лет. Не было бы в этой комнате застывших воспоминаний. В том мире Мельбурн не вошел бы в комнату, а отправился бы навестить Огастаса и его сестру в их собственные дома, где жили бы их собственные семьи, и рассказал бы, что у них появится еще один брат или сестра. Но в этом мире он расскажет об этом их могилам. Поцеловав холодную дверь, он прошел по безмолвному своему дому, слыша стук своего сердца, прижимая к груди цветы, и выбежал в первый снежный вихрь.