Заигрались

Машину подгоняют за угол дома в условленное время — ровно в двадцать два ноль-ноль. Джаред знает: плохо, вредно, будет сердце выскакивать. Юношеский максимализм, или бес в ребро, черт его знает, Джаред все это понимает — но все равно выпивает чашку крепкого эспрессо: ехать часа два, но веки, мать их, просто свинцовые — прошлой ночью поспать не удалось. Ему нужна таки его восьмерка сна — возраст, черт подери, не тот, чтобы устраивать такие марафоны. Такими темпами начнешь просыпаться с морщинами, старик. Вертя на пальце ключ зажигания черного внедорожника с тонированными стеклами, заводя двигатель и плавно трогая, Лето понимает: черт, а все-таки, Эмма, его тоненькая веточка-ассистентка — просто огонь, настоящая находка. Мал золотник, да дорог, как говорится: малышка вмиг решает все его проблемы, будь то срочно понадобившийся почти в полночь автомобиль, столик в лучшем ресторане или просто составить ему компанию, когда ему на великах приспичит покататься в чьей-то компании. Эмма как палочка-выручалочка. Джаред тормозит у обочины, потирая пробившуюся за сутки щетину: это то место, откуда они с Марго тогда пошли на первое «свидание», на ту смотровую площадку. Лето задумчиво кусает нижнюю губу: кажется, что это было пару лет назад, хотя прошло всего каких-то две недели. Две недели, за которые Робби успела порвать с британцем и снести Джареду башню. Шеннон даже по телефону в нем перемены заметил — не замешкал с подколкой, говнюк. «Блинчики по утрам печете, спинки друг другу моете и лижетесь на людях». Лето хмыкает, вспоминая слова брата. Сарказм сарказмом, но, черт подери, он бы хотел всего этого с Марго. Дурак тот, кто не хотел бы. К одиночеству привыкаешь, срастаешься с ним, но от него устаешь, как от подъема по отвесной скале. Одиночество изнуряет, опустошает — мало в том хорошего, Джаред и так слишком надолго погряз в этой трясине. Блинчики ей печь, спинку мыть и, мать его, лизаться с ней на людях — а почему бы и нет. Пусть все нахрен узнают. Рано или поздно все равно узнают. В свете фар Джаред видит скрестившую руки на груди блондинку в джинсах и с небольшим рюкзаком за спиной. Лето очень отчетливо помнит ее в этом месте тогда — у него отличная образная память. Деталей не помнит, но помнит ее влажные, теплые ладошки, ее требовательные мокрые губы, от которых практически невозможно оторваться, колени голые и ее светлое смятое платье помнит — вернее, как он пробирался под него пальцами у того дерева… Черт, хорошенькое же у них начало отношений. Как сказал бы Шеннон, есть что вспомнить — нечего детям рассказать. Лето пишет сообщение, глупо улыбаясь. «Запрыгивай, детка» На углу этой улицы сегодня достаточно людно — Робби аккуратно оглядывается по сторонам и утыкается в экран телефона. «Ты где?» Джаред делает знак фарами — мигает пару раз. Лучше тебе не высовывать свой зеленый котелок, чувак. «Даю знак фарами. Черный внедорожник». Увидев его и перебежав дорогу вприпрыжку, Марго открывает переднюю дверцу и плюхается на сидение. На ней светлые джинсы, белая куртка, длинные волосы в простом хвостике, а лицо хрупкое, умытое, девчачье. Джаред прищуривается: больше двадцатника ей не дашь. А ему не больше шестнадцати, судя по ощущениям. Словно спер у мамы тачку, чтобы покатать с ветерком свою первую девочку, да? Джареду не шестнадцать, и Марго не его первая девочка. Но вся ситуация напоминает ему именно это — тайный побег неизвестно куда в разгар съемок и нелепых выпадов СМИ. Робби — ответственная, очевидно; отдается работе на все сто. Как и он. Но, оказывается, она еще и на авантюры готова, на вот такие эскапады среди ночи. Как и он. Мысль рикошетит приятным теплом где-то в животе. Она такая же, как ты, понимаешь? Такая же, Джаред. Разные пути, одна цель. А ведь на поиски подобного он давно забил хрен. — Ничего неприметнее не было? Робби с интересом окидывает взглядом салон класса люкс, а Джаред ее: девочка выглядит совсем уставшей, под глазами темные круги. Им таки нужно взять себя в руки и выспаться. — Ну, не я выбирал. Главное, что з-… Договорить не удается: Марго швыряет рюкзак на заднее сидение и вдруг привлекает к себе его голову, цепко ухватив за шею. Джаред от неожиданности втягивает носом воздух, ощущая какой-то новый парфюм или просто шампунь, а на ее приоткрытых губах — сладкий привкус клубники. Когда их языки начинают едва касаться, слегка небрежно, Марго тихо стонет. Под курткой она теплая, плавная — Джаред проходится ладонью вдоль ее позвоночника, немного проникает под пояс джинсов и нажимает кончиками пальцев на обнаженную поясницу. Робби вдруг легонько вздрагивает, схватив его за руку, и поднимает веки. — Что такое? — Так… не делай, — шепчет Робби, сминая его ладонь. Наверное, там она очень чувствительна. — Почему? Джаред настырно поглаживает ее кончиками пальцев там под джинсами, водит кругами, чувствуя, где начинается мягкий хлопок белья. Он дразнит ее — и себя заодно — заставив ее веки прикрыться, а губы разомкнуться. Теперь он знает еще одно ее чувствительное место. — Тебя это возбуждает? — Джаред… Хватит… Ее оголенная шея, не прикрытая волосами, так и просит его внимания — Лето ее отрывисто целует туда, понимая, что поцелуи получаются какими-то слегка агрессивными и наглыми, водит там носом и подрагивает, как щенок на поводке. Это непреодолимое желание слиться с ее чутким телом, с ней всей, воедино. Лето играл когда-то давно наркомана, еще молодым парнем — и вот через семнадцать гребанных лет он вдруг начинает понимать, что такое настоящая зависимость. Женщины не имели над ним никогда такой власти — ни одна. Всегда командовал отношениями Джаред. Всегда задавал скорость, тон, характер отношений Джаред, строил их всегда Джаред — сам же мистер Лето их и рвал, когда хотел. Теперь он во власти этой привлекательной блондинки с улыбкой будто со страниц комиксов Ди-Си. И самое любопытное, что Марго, похоже, сама этого не осознает — своей безраздельной над ним власти. И это одновременно пугает и вдохновляет его. — Джаред… Под тканью ее ягодицы очень упругие, дыхание ее уже совсем сбилось. А у него уже, твою мать, почти стояк. Марго оттягивает его руки: они уже нахально заползли под ее джинсы и белье, пытаясь подтянуть ее ближе. — Ну, хватит, Джаред… Нас тут могут увидеть… Лето раздосадовано пыхтит, сжимая ладони в тугие кулаки. Самоконтроль и чуточку здравого рассудка, парень. Она права. Марго как всегда права. Как несчастный средневековый сердцеед, Джаред упирается лбом в ее переносицу, целует в маленький нос. — Что ты творишь со мной, детка, — тихо хрипит Джаред. Еще серенаду спой. В машине прохладно, пахнет хвойным освежителем, и очень тихо, поэтому слышно, как Робби громко глотает. А еще стук ее сердца о грудную клетку тоже слышно. Нет, ему не кажется — это оно, вот-вот выскочит из ее груди. — Не знаю… Но у меня к тебе тот же вопрос, представь себе. Полушепотом ее голос напоминает мурлыканье довольной кошки на теплой крыше, а австралийский акцент с ленивыми растянутыми гласными пьянит и убаюкивает. Ногтями в его бедро она тоже впивается точно кошка. Лето растирает глаза и всклокочивает непослушные волосы, медленно выдыхая и откидываясь назад — Марго повторяет за ним, вжимаясь спиной в сиденье. Ее мягкая стеганая куртка немного сползла с плеч, открывая взгляду светлую футболку с каким-то абстрактным рисунком. И отчетливо торчащие сквозь нее соски. Джаред переводит взгляд на кожаный руль — твердый, холодный, совершенно несексуальный руль — и заводит двигатель, чертыхаясь про себя от своей беспомощности перед этой девочкой. — Блин. Мы спали три часа. Не понимаю, откуда у меня еще силы на… Прости, Марго. — Да… ничего. Я сама как на энергетиках. Робби затягивает резинку на хвостике, прикрывает грудь курткой и усаживается удобней. — Итак, куда едем? Джаред трогает, оставляя позади людный угол. — Ниагару видела? — Нет еще, хотела с… — Марго затихает, прикусив губу. С Томом хотела, наверное. С бывшим Томом. — Ты серьезно?! — Надеюсь, ты взяла большие очки от солнца и шапку. Там прохладно. — Не помню… что я бросала в рюкзак впопыхах. — Я тебе одолжу. Головные уборы сейчас с ним в изобилии — с зеленой башкой в тени долго не останешься. Дороги пустые и слегка сырые. И это естественно, ведь уже почти полночь. Ночные огни Торонто становятся все реже, пока не остаются позади. На душе у Джареда совершенный покой — никакой тревоги, никакого страха, никакого беспокойства. Хер знает когда такое чувство у него было в последний раз. В прошлой жизни, наверное. Или когда Констанс ему, четырехлетнему, пела перед сном. Марго беспрестанно прыгает пальцем по радиоволнам, не успевая даже толком услышать, что там играет. В любой другой девушке Джареда бы это охренеть как раздражало. Только не в Марго: даже это, ее нетерпеливость и какая-то детская непосредственность — даже это его умиляет, черт подери, до глупой, совсем немужественной улыбочки. Наконец-то Марго останавливается на каком-то инди-роке. Блондинка эмоционально тараторит, жестикулируя и немного подпрыгивая на сидении: сегодня на съемках ее так достали теми слухами, что она сорвалась и кому-то там трехэтажно нагрубила, о чем теперь сожалеет. Лето довольно ухмыляется: да уж, эта девочка — далеко не ангел с пушистыми крылышками, который будет терпеть и молчать. — У тебя как день прошел? Не затрахали расспросами? Марго, скорее всего, умышленно не вспоминает о его «подруге» Лидии и том, что там о них опубликовали. Может, пока не вспоминает, а может она просто не из «таких», кто в это поверит и будет себе что-то придумывать. Джареду вдруг отчетливо хочется, чтобы это был второй вариант. Чтобы Марго ему доверяла. Чтобы верила и могла ему в голову заглянуть. Без доверия хрен что построишь, он это точно знает — давно проверил и не раз подтвердил. — Знаешь, я за много лет к этому так привык, что мне просто по барабану. Правда, — Джаред не может удержаться, чтобы не подшутить. Просто давно ее красных щек не видел — целый день, — Шеннон… Спрашивал, как мы детей назовем. Шенноном просил назвать… Тебе нравится имя «Шеннон»? — О господи… Ну, вот и они: щеки Марго вмиг становятся алыми. Трасса уже ровная, поэтому Джаред без проблем может ее разглядывать в свете огромной луны, заглядывающей в лобовое стекло, от души наслаждаясь ее потемневшим лицом. — Ага… Спрашивал, моем ли мы спинки друг другу… И когда уже на людях лизаться будем. Кажется, что от ее горящей кожи даже температура в машине поднялась. Джаред удерживает руль левой рукой и аккуратно гладит ее по щеке кончиками пальцев. — Ты такая милашка, — нарочно кривляется Джаред, дуя губы, будто говорит с ребенком или маленьким пушистым пёсиком. — А ты… Ты что, все ему рассказываешь? — шипит Робби. — Ну, да… У нас с Ше нет секретов друг от друга. — То есть… прямо все? Все-все-все? Сейчас, с этим растрепанным хвостиком и смущенная, Марго смахивает не на стремительно ворвавшуюся в Голливуд старлетку, а на старшеклассницу-девственницу, сплетничающую с подругой о каком-то симпатяге из параллельного класса. Наверное, это и есть настоящая Марго — простая, симпатичная девчонка, слегка застенчивая, но озорная малышка из прибрежного Квинслэнда. — Ну, без грязных подробностей, конечно… Марго что-то бормочет себе под нос, типа «не могу поверить», а Джаред внезапно зевает во весь рот. Гребанный сон таки начинает одолевать его. Где твои девятнадцать, когда четырех часов хватало с головой? Лето хлопает себя ладонью по щекам и трясет головой, пытаясь взбодриться. Держись, чувак, держись. Еще часок. — Засыпаешь? — Немного… Кое-кто мне вчера спать не давал. — Не помню, чтобы ты жаловался… — Не успел просто среагировать… Кое-кто был очень напористым. Марго заметно ерзает, трет ладони о джинсы и отворачивает лицо в окно. — Сколько еще ехать? — Около часа. Из динамиков раздаются знакомые аккорды, и Джаред вдруг слышит себя. I won’t suffer, be broken, get tired, or wasted Surrender to nothing… Твою мать. Начинается. Джаред подкатывает глаза: никогда себя не понимал. Он может исполнять свои композиции миллионы раз, получая грандиозный кайф. Но вот так вот слушать самого себя, по радио… Это всегда казалось ему занятием стремным. Как и с актерской игрой: Джаред просто не может смотреть на себя на экране. Поэтому он тянется, чтобы переключить. Но получает звонкий шлепок по руке. — Куда! Ты чего? Обожаю эту песню! Робби резко накручивает звук на всю, от чего даже немного закладывает уши. Run away, run away, I’ll attack… Эту песню он писал в херовом состоянии души — не самом лучшем, мягко говоря. Убегай, убегай — я буду нападать. И, черт подери, Джареду становится как-то неловко от своих же строк, — хрен знает, почему — но Марго уже подпевает во весь голос, и на самом надрывном моменте Джаред забивает на все болт и подключается, агрессивно хрипя под свой же аккомпанемент и стуча кулаками по рулю. Такое с ним точно впервые. В один голос они горланят его песню, перекрикивая приемник, и вдруг ему становится так смешно и весело, так свободно и легко, будто он с плеч только что снял тридцатикилограммовый рюкзак, будто какую-то проблему серьезную решил. Джаред забывает о том, что хотел спать еще минуту назад. Такое впечатление, что с этой девочкой спать он вообще теперь не захочет никогда — и дело не только в том, что он каждую секунду хочет ее раздеть, бросить на кровать и оказаться в том сладком раю между ее ног. Просто с ней каждую секунду хорошо. Просто ни одной секунды не хочется терять. Your promises, they look like lies… Марго подпевает последним строкам песни, глядя Джареду в глаза. Твои обещания похожи на ложь. Она улыбается, но его почему-то передергивает внутри от этого взгляда. В ее соблазнительных кошачьих глазах Джаред будто что-то читает. И то, что он там читает, ему не сильно нравится. Какая-то неуверенность. Страх. Недоверие. Осмотрительность. И он ее понимает, черт возьми, понимает безоговорочно. Наверное, за две недели ее жизнь так круто еще никогда не менялась. Вот бы она смогла заглянуть ему в голову. Увидеть, как ему там охеренно сейчас. Понять, что это именно то, чего многие ищут — ищут, но так и не находят. Джаред обнимает ее правой рукой за плечо, привлекая блондинку к себе. Ощущение ее влажного дыхания на его шее и припухлых теплых губ пробирает до кости. Словно с этим ощущением он должен был родиться и жить — и с ним же должен и помереть. — Почти приехали. Марго безмолвно кивает, приоткрывая тяжелые веки — теперь в сон клонит ее. Шум миллионов тонн воды был слышен уже за километры. Джаред был на Ниагаре дважды, и самое запоминающееся — это вид с вертолета и из номера люкс отеля Four Points, расположенного прямо у обрыва. Сюда он их и привез. Заезжая на подземный паркинг, Джаред замечает, что Марго спит, прижавшись головой к стеклу. Она похожа на наигравшегося до отключки ребенка, растрепанную розовощекую девочку. Джаред аккуратно касается ее плеча. — Марго… Мы приехали. — Черт… Умираю… Хочу спать, — ноет Робби, выползая из машины. — Сейчас уже. Пойдем. Джаред натягивает на голову тонкую трикотажную шапку, хватает свою сумку и ее рюкзак. Марго берет его под руку. Зайдя внутрь, он оставляет сонную блондинку на диване в пустом вестибюле. Отель престижный — Джаред в нем не раз бывал в других странах, поэтому на стойке регистрации можно рассчитывать на полную конфиденциальность. Так и происходит: статный мужик в костюме беспристрастно желает «мистеру Лето» приятного отдыха «со спутницей». «Мистер Лето» берет шикарный люкс с видом на Ниагару — такие номера, как правило, всегда свободны. В лифте, по дороге на восемнадцатый этаж, Марго жмется лбом к его грудине, сладко зевая. Номер оказывается огромным, кровать — просто гигантской, широкие окна до самого пола плотно зашторены, а на кровати стоит какая-то подарочная корзинка с бутылкой шампанского и бумажками. Наверное, какие-то сертификаты или еще какая-то хрень. Это все будет завтра — восхитительные виды, сертификаты, шампанское. Сейчас нужно поспать. Робби плюхается на краешек кровати, расшнуровывая кеды, и с приоткрытым ртом разглядывает шикарные апартаменты. — Вот это да… Джаред. Это же стоит дохрена… Да, недешево, но какая нафиг разница: Джаред уже перед ней, стягивает резинку со светлых волос, взъерошивает мягкую макушку, проводит большим пальцем по заметным синякам под ее глазами. Уставшая, не выспавшаяся, умытая и хрупкая, Марго внезапно вызывает в нем сильное физическое желание. Которое даже долбанный сон не способен побороть. Как будто ты к этому уже не привык. — Нужно поспать… — Да… Я просто с ног валюсь. Я сейчас, — тихо отвечает Робби, скрываясь в ванной. Джаред стягивает одежду, оставив на себе только трусы, и запрыгивает в огромную мягкую постель. Его тяжелая голова мигом просто утопает в подушке. Черт, как же хорошо. Как же, мать его, бывает хорошо в этой жизни. Всего сто пятьдесят километров от Торонто, от Джокера и камер, от суеты, от ее совсем недавно прекратившихся отношений, от его едва завершившегося одиночества — а кажется, что их сейчас от того места целая жизнь отделяет. Из ванной Робби выходит в бежевых трусиках и короткой белой майке. Пробегая взглядом по ее прижатой тканью небольшой груди, мягкому животу с аккуратным пупком, по плавным, слегка загорелым бедрам, круглым коленям, Джаред глотает слюну, но во рту все нахрен пересыхает, как в пустыне. Марго заправляет светлую прядь за ухо, сцепляет перед собой пальцы и снова, мать твою, это делает — она опять краснеет, будто издевается, будто его последнего рассудка лишить хочет. Она заметно смущается — больше, чем тогда, когда они впервые этим занимались. Когда она, совершенно ничего не стесняясь, просила его глубже и быстрее, когда прижимала его мокрые пальцы туда, где она их больше всего хотела, когда беззастенчиво голышом по квартире бегала. Почему-то сейчас, стоя в этих невинных кусочках светлой ткани перед Джаредом, укрытым одеялом, блондинка робеет и чуть ли не руками себя прикрывает. — Я… не взяла пижаму, — мямлит австралийка, поправляя спавшую бретельку майки. Джаред только и может, что глупо улыбнуться — зарождающееся возбуждение, приправленное двумя сутками усталости, совсем отключает его башку. Разведя руки в стороны, он жестом приглашает ее в кровать, и Робби не тратит время: буквально через три секунды она уже жмется к нему всем своим телом, всей этой мягкой микроскопической майкой и еще меньшими трусиками на аккуратных выпуклых ягодицах, всей собою, уже такой знакомой и привычной, хоть и едва ему открывшейся. В номере отличная звукоизоляция, но низкочастотный гул неуправляемой стихии в каких-то восьмистах метрах от отеля все равно размеренно грохочет где-то в глубине живота. Они сплетаются конечностями, как ветки деревьев — его, теплыми, и ее, слегка замерзшими. Ноги, руки, пальцы — хрен поймешь, где чьи, а Джаред и не хочет понимать. Пусть будут общие. Одним движением Джаред поворачивает Марго к себе спиной, накрыв ладонями ее голый живот над низкими трусиками. Они лежат на кровати в позе ложек, ее руки накрывают его ладони, а ее теплый зад плотно упирается в его пах. Джаред прокручивает в голове возможный сценарий развития событий и хочет быстро избавиться от этих двух слоев ткани, хочет заменить себе сраную батарейку, или Ред Булла напиться, или больно ущипнуть себя, чтобы взбодриться. Но в пирамиде потребностей сон выше потребности продолжения рода, вдруг напоминает Джареду муторный голос биологички. Это все недосып. Уже глюки начинаются, мать их. Марго прижимается к нему еще ближе. Ее дыхание выравнивается, и когда Лето, окутанный ее теплом и одурманенный запахом волос, уже чувствует объятия грез, Марго вдруг что-то невнятное шепчет. Джаред не уверен, что правильно ее расслышал, и что это ему вообще не приснилось. — Ты что-то сказала? — Я спросила… — сонно повторяет Робби, — ты же… ты же не разобьёшь мне сердце? У него вдруг холодеют руки. Хороший вопрос, Марго. Вопрос, от которого даже сон частично улетучивается. Вот только Джаред ей хочет задать тот же, с недавних пор. С тех пор, как понимает, что без нее больше не будет, как прежде. Как там в твоей песне, Джаред — сердца живут, чтобы разбиваться и страдать? — А… ты мне? Марго переплетает их пальцы на своем животе. — Я не умею разбивать сердца… Джаред безысходно хмыкает. Черт, девочка… Какая ты еще наивная. Если бы ты только знала, каким экспертом можешь в этом стать всего за секунду. Марго засыпает в идентичной Джареду позе, вжавшись в него спиной — они словно сросшиеся, слипшиеся копии друг друга. Завтра они весь день будут вместе, завтра он покажет ей кое-что необычное, завтра он не будет таким уставшим, завтра он будет мыть ей спинку, целоваться с ней на людях и прямо утром сдерет с нее эти нелепые, ничего не прикрывающие лоскуты ткани. Но на ее вопрос ему нечего ответить. Джаред только знает, что устал от разбитых сердец и надуманных страданий, устал жить по текстам своих песен, устал вечно собирать долбанные осколки, которые уже никак не склеить. Блондинка шумно сопит, утыкаясь лицом в подушку. Веки слипаются, а близость и тепло ее тела непривычны, но в то же время до боли, до непонятной щемящей тоски знакомы — словно дежавю из прошлой жизни или параллельной реальности, в которую Джаред, как дурак, верит. Разобьет ей сердце? Черт. Ну, если она сама этого ему не сделает, ей совершенно нечего переживать.