Если бы Лили и Джеймс были живы.

12.11.1991 — Только подумать! Мой сын стал ловцом, на первом курсе, понимаешь, Бродяга? — Джеймс энергично потряс друга за плечи, — Где Питер, почему он опаздывает? — Поттер, успокойся, — мягко прервала мужа Лили, легко коснувшись губами его плеча. Они стояли на берегу Черного озера. Вода была спокойной, редкие волны ударялись о камни, а студенты, разбросавшись по траве, обсуждали предстоящий матч. Осеннее солнце пригревало, и в воздухе чувствовалось то особое волнение, которое всегда витает перед игрой в квиддич — смесь азарта и предвкушения праздника. Гриффиндор против Слизерина, первая игра сезона! Как только Джеймс узнал о предстоящем матче, то через пару часов это знали все: начиная от Сириуса и заканчивая соседкой Петуньи. Поттер был настолько рад за сына, что единственной темой для обсуждения стал Гарри. Большой зал гудел, как улей. Студенты спорили о том, кто победит, заключали пари и размахивали самодельными плакатами. Над длинными столами свисали гербы факультетов. — Ставлю галлеон, что Вуд снова попробует сбить кого-нибудь с метлы, — хохотнул один из близнецов Уизли, проходя между столами и принимая ставки. В этот момент двери зала распахнулись. И в него, словно они всё ещё были студентами, ввалились четверо Мародёров. Джеймс широко улыбался, хлопал гриффиндорцев по плечам и каждому давал «пять». Сириус, как всегда, успел стащить пару булочек со стола и демонстративно ухмыльнулся профессорам. Ремус выглядел более сдержанным, но его глаза тоже смеялись. Питер же радостно шёл сзади, стараясь не отставать. — Здравствуйте, профессор, — любезно крикнул Джеймс, занимая место между сыном и рыжим мальчишкой, — Мы тоже очень рады Вас видеть! Макгонагалл устало прикрыла глаза рукой. — Столовая предназначена для учеников и работников Хогвартса, а у вас хватает наглости заявиться сюда, как к себе домой. — Дом второй. С видом на озеро, — подметил Питер, слегка улыбаясь, — Разве не вы говорили, что Хогвартс всегда будет рад приветствовать нас дома? — А что? — Сириус наложил себе яичницы и бекона, — Я так соскучился по завтракам, что готов жить тут, вот сплю и вижу пирог с патокой, представляете? Даже думал стать учителем, но… — он выразительно повёл бровями. — И чему же вы собирались учить? — холодно уточнила Минерва. — Как превратить воду в огневиски и напоить весь курс? Лили только закатила глаза. Дамблдор, наблюдавший с учительского стола, тихо усмехнулся в бороду: — Признаюсь, это заклинание не раз спасало праздничные вечера, когда требовалась ещё бутылочка чего-нибудь… согревающего. — Вот! — радостно подхватил Сириус. — Даже директор согласен. Ученики, слушая перепалку, едва сдерживали смех. Гарри сидел красный как свёкла, но и он не мог не улыбнуться. Профессор Помона Стебль, спрятав улыбку в кружку чая, откашлялась: — Я год недосчитывалась цветущей лунницы в третьей теплице. О, нет, не все сразу, — Помона торопливо подняла ладонь, когда Джеймс распахнул глаза в невинности, достойной витражей. — Совпадение, профессор Стебль, лунницы — очень популярные цветы. Их… много где можно найти. — Всё было очень даже романтично: утром не хватает кустов — вечером Лили получает букет. И так, если память мне не изменяет, еженедельно в течение весны. — Воровство флоры — всепоглощающая страсть юности, — кивнул Дамблдор, и в голубых глазах пляснули озорные искры. Северус, до этого сидевший с привычно каменным лицом, наконец заговорил. Его голос прозвучал сухо, но отчётливо: — Удивительно слышать, как вы находите в их безрассудстве очарование. Джеймс развёл руками: — Я романтик. — Романтик, — проворчала мадам Пинс, молча появившись за спиной Гарри, как это умела только она. — Рассказывайте про романтику кому-нибудь другому. Ночь в моей библиотеке. Запретная секция. Две мятные пастилки, полбутылки сливочного, — она красноречиво взглянула на Джеймса, — и десять исписанных страниц, где под каждым абзацем эссе про древние рунные красуется «Лили, выходи за меня». Зал захлебнулся от смеха. Лили повернула голову и, не сдержавшись, улыбнулась уголком губ. Джеймс виновато развёл руками, но глаза его сверкнули — как в те времена, когда любая неприятность казалась оправданной, если в финале Лили хотя бы смотрела на него дольше трёх секунд. — Библиотека — храм знаний, — сурово закончила Пинс. — А не площадка для ухаживаний. — Некоторые храмы спасают судьбы, — тихо сказал Ремус и на мгновение замолчал, в паузе прозвенела нежная старость стен. — Если уж честно, мадам Пинс, мы не всегда приходили туда ради смеха. — А как же, Люпин! — возмутилась она. — Вы храпели в третьем ряду свитков так, что у меня завибрировали каталожные карточки. — К слову об «ради сна», — отличился и Слизнорт, добродушно похлопав себя по животу. — Я до сих пор, дорогой мальчик, помню, как однажды проснулся на собственном уроке и обнаружил на кафедре… — он лукаво покосился на Джеймса, — банкет. Я, конечно, льщу себе мыслью, что столько блюд было приготовлено в мою честь. — Мы просто хотели отпраздновать день рождения Ремуса, — воскликнул Питер, — Всё шло достаточно спокойно, пока вы не проснулись. — Проснулся я от того, что мистер Блэк произнёс тост «За долговременную стойкость настойки язвокорня» и попытался налить её в бокалы, — покачал головой Слизнорт. — Это хорошо, что с вами всегда был Ремус, иначе, Мерлин, аже страшно представить, чем бы это закончилось. — Любезно разнимал стадо, — Северус бросил быстрый взгляд на Джеймса и Сириуса, — «Стадо» — это слишком лестно для нас, — сказал Блэк. — Мы были табуном. — Табуном, точно — подметила Минерва, но голос её смягчился. — И всё-таки… табуном, которому аплодировали и который я отправляла на отработки с чувством… — она сделала паузу, — …не то чтобы гордости, но… предвкушения. Интересно, чем именно вы попытаетесь меня удивить на следующей неделе. — Мы никогда не повторялись, профессор, — гордо заметил Джеймс. — Повторялись, — вежливо сообщил Флитвик. — Рыбы в бокалах с соком — дважды. — Это была серия, — подсказал Сириус. — Концептуальная работа. Гарри, расплываясь от смеха вместе со всеми, всё же чувствовал: под этим хохотом — та самая нить, которая связывала поколения. Те же стены, те же голоса, те же огоньки в глазах. — Как Вас не исключили за столько лет? — удивленно спросил Гарри. — Все задавались этим вопросом, Гарри, — ответила Лили, погладив сына по голове, — Но ответа нам никто так и не дал. — И всё-таки, — Дамблдор поднялся, и с ним поднялось было настроение зала, — Если отвлечься от формальностей, мне кажется справедливым отметить: за все годы вы, господа, один раз сделали то, чего от вас никто не ожидал. — Домашнее задание? — предположил кто-то с грани стола. — Они, — Дамблдор улыбнулся, — выросли. Минерва чуть-чуть кивнула. В её глазах ни на секунду не погасла строгая сталь, но в складках губ проскользнула теплая складка — память о том, как эти четверо однажды, в самую ненастную ночь, молча сидели у больничной койки первокурсника, который сломал руку на метле; как приносили чай профессорам, когда гремели экзамены; как даже свои шалости умели превращать в смех — а смех, если не зло, то точно лекарство. — И всё же, — подытожила она, — сегодня они снова в Хогвартсе. Что, учитывая расписание, означает: мы уже отстаём от начала матча на… — она глянула на часы, — семь минут. Поттер, — взгляд её метнулся к Джеймсу, — Если ваш сын опоздает на построение из-за ваших воспоминаний, я запишу это на ваш счёт, а не на его. — Я бегу, профессор, — вскочил Джеймс и в полоборота бросил: — Но вы же всё равно признаете, что это были лучшие годы? Зал взорвался смехом. Лили, уже поднимаясь вслед за мужем, всё-таки повернулась к учительскому столу и беззвучно — по-подростковому, по-старому — произнесла: «Спасибо». За то, что помнят. За то, что прощают. За то, что любят — каждый по-своему. И когда они вышли из Большого зала, унося с собой улюлюканья, аплодисменты и свистки, Хогвартс будто стряхнул пыль с плеч и расправил крылья. Впереди ждал матч. А позади оставалась та самая легенда, которую, как выясняется, лучше всего рассказывают вовсе не газеты — а учителя, устало улыбающиеся, когда однажды их ученик возвращается взрослым.