Право Кукловода

— Так чему нас учит баллада о Талании?

— Что нельзя верить равентенским генеральшам, какая бы у них ни была фигура?

— Хочешь скажу? Без шуток.

— Валяй.

— Нельзя безоговорочно верить себе. Чувствам своим нельзя. Чувства, они к истине отношения не имеют никакого…

Из разговоров лейкхольских гвардейцев

       Уже под утро Демет услышал ржание. Громкое, надрывное, паническое. Оно прокатывалось по округе и холодило кожу жутью.       — Лика! Прочь! Не мельтеши!       В ответ прозвучал тонкий девичий крик, заставивший наконец открыть глаза:       — Ма-а-амочки-и-и…       — Лика! — рявкнули.       Демет вылетел из комнаты, в чём был, и чуть не скатился по лестнице. Горизонт ещё алел, солнце только-только взошло, было прохладно. Лика, босая, в длинной рубахе, висящей мешком на костлявом теле, и Вайлер, злой, растрёпанный, но по обыкновению полностью одетый, кружили по двору. Лика визжала, Вайлер сопел, а в центре бесновался, пытаясь лягнуть, старый белый конь. Видимо, это и был тот самый Блерхог. Он вставал на дыбы: чёрные глаза широко распахивались, ноздри трепетали. Лика визжала так, что закладывало уши.       — Уйди, — процедил Вайлер сквозь зубы. Обычно резкие движения стали плавными, текучими, как у большой хищной кошки. Тёмно-зелёные глаза привычно метали искры, и конь, встречаясь с ними бесился ещё больше.       Блерхог понёсся на Лику, гогоча. Вайлер, выждав в напряжении, оттолкнулся от земли и вскочил ему на спину. Взмыленный конь завертелся на месте в попытках сбросить с себя седока, но тщетно: Вайлер вцепился крепко и даже не думал падать.       — Лика! — окликнул служанку. Та замерла у ограды с приоткрытым ртом. — Гвардеец!       Демет всё это время стоял у входа в поместье, пытаясь сообразить, что происходит. От окрика он дёрнулся и приложился затылком о дверной косяк:       — Чего?       — Уведи!       Демет боком приблизился к месту, где стояла Лика. Насилу отцепил холодные пальчики от прутьев, поволок за собой. Лика несколько секунд послушно переставляла ноги, её пуговки-глаза едва моргали. Но вдруг она оттолкнула его и кинулась прямо под копыта. Блерхог в очередной раз поднялся на дыбы, и Вайлер еле удержался, прогнувшись в пояснице.       — Не надо! Бросьте-бросьте-бросьте, господин! Не виноват он! Я! Я ему сена дала заместо объедков!.. — срывала голос Лика.       Вайлер ничего не ответил, вернувшись на землю. Он направился в лес, едва покосившись на Блерхога, что последний раз удивлённо всхрапнул, завалился на бок и затих. Под мёртвым конём быстро натекла алая лужа. Лика стояла всё на том же месте и вздрагивала от беззвучных рыданий.       — Белены поел? — спросил её Демет, аккуратно отводя к крыльцу. Глупо, но в голове было пусто, он даже не знал, что ещё говорить. Мелькали лишь размытые отзвуки: налитые кровью глаза коня, цокот копыт и мальчишка Вайлер, остановивший это с изяществом матёрого хищника. Это было… жутко, вроде как.       Лика замотала головой.       — Пойдёмте, вам… нужно поесть и… — она подняла красные глаза, высматривая фигуру младшего Фендара. Без толку — тот снова ушёл куда-то. — Пойдёмте… — повторила себе под нос.       В маленькой кухоньке сегодня тоже было странно — всё, что примелькалось Демету при свету, теперь ещё едва угадывалось: с уверенностью сказать, где полки, где вёдра, а где стол, он не смог бы. Лика торопилась. Она не с первой попытки разожгла очаг, она пролила воду мимо котла, а потом чуть не опрокинула тот прямо в огонь.       — Я… не спросила. Кашу варю для этих… вы будете кашу?       Глаз Лика не поднимала, пальцы, сомкнутые на рукояти ножа, неслабо потряхивало, как и всё тощее тело под тонкой рубахой. Демет нашёл лавку почти наощупь.       — Буду. Ты оделась бы, — бросил он, переводя взгляд на половицы.       Лика молча протопала мимо и возвратилась в своём обычном сером платье, когда вода уже закипела:       — Извиняюсь…       Мешочек с крупой дрожал в её руках, высыпая даже на вкус Демета слишком много.       — Мож, вина для покою? У меня есть, будешь?       Лика покачала головой и вернулась к нарезке хлеба. Поранилась, конечно. Нож Демет отнял и стал резать сам, толстыми неровными пластами. Она в этот раз даже не ругалась.       — Спасибо.       — Чего под копыта лезла, не видела, что взбесился? Чего тебе конь этот? — Демет закончил дело и сгрудил ломти в первую попавшуюся тарелку. Отряхнул руки. Лика со странным выражением проследила за тем, как опускаются на чистый пол крошки, но снова промолчала. Демет сел. Лика продолжала стоять, покачиваясь. — Сядь.       Лика опустилась на самый краешек лавки и чуть оттуда не свалилась.       — Конь теперя мой… был. Я умею ехать, хотела до матушки… Господин, он чернявого у Проныры взял, и белого мне. А я первого ж дню… — она склонила голову.       — Ну знаешь, это не повод так… убиваться. И дрожать нечего — теперь не затопчут.       Лика вдруг посмотрела ему прямо в глаза и глубже, так, что в груди засаднило — столько горечи передалось.       — Вы… не боитесь его? — прошептала.       Демет сразу подумал о Вайлере, хотя причин думать, что Лика говорит о нём, не было. С чего бы такого бояться? Ну подумаешь — поехал на дисциплине паренёк. Сколько он в гвардии таких видел? Перебесится и перестанет. Жену найдёт. Надо было бы и Лике внушить, что в порядке всё.       — Я? Боюсь Вайлера? Сбрендила что ли? — вырвалось с нервным смешком.       Лика, кажись, не поверила, но немного расслабилась. Пальцы перестали дрожать, а заглянувшее в ставни солнце высветило на лице смущённый румянец. Наверное, ей казалось, что дело в ней, что это только ей чудится.       — Раньше он не так. Урожай убирал, рудникам помогал, в город ездил за всяким, коли просили. Не злился… Теперя хуже. С каждым днём — хуже! А старший как не видит — не бранит, даже ежли не слухается.       — Раньше? А началось с чего?       Лика замолкла. Молча сняла с огня котелок. Молча плюхнула в тарелку две ложки разбухшего пшена. Молча поплелась к больным…       Демету разговаривать тоже расхотелось. К каше он так и не притронулся, а, зайдя за Бехом, так бабахнул по двери, что голубоглазый малыш заплакал, а его мамаша с выпученными глазищами разразилась потоком ругательств.       Бех идти с ним таким отчего-то не захотел.       

***

      — Где Вик? Чего на дороге никого?       Угрюмый мальчик на воротах сонно скосился на пришедшего и снова прикрыл глаза.       — Эй! — крикнул Демет, неотвратимо закипая.       Мальчик дёрнулся, глянул недовольно. Ойкнул. Решил, наконец, отворить:       — Вы этого… Извините. Я забыл, кто вы.       — Вик где?       — Кто?.. А-а, Вик… Где-то?       Демет махнул рукой, позволяя мальчику и дальше дремать. Что взять с ребёнка? Он вообще в охрану не входит. А вот с того, кто его сюда поставил, нужно спросить обязательно. Найти бы.       Сегодня небо, обычно чистое, заполонили мелкие облачка, и работать никто не хотел. Некоторые ссыльные не вылезли из своих закутков, якобы боясь приближения урагана. Стража, что должна была стоять у каждого входа в шахты, — видите ли, мёрзла на сквозняке. Вчерашняя речь их явно не впечатлила: они отплёвывались и дерзили. Но Демету это быстро надоело, и он, в конце концов, просто гаркнул и отвесил одному смачную оплеуху. Больше пререканий не было. Стража вернулась на назначенные вчера посты, до того выгнав из бараков рабочих.       Демет меж тем, как полагается дельному начальнику, взялся за проверку. Он снова взял у Тавеля карту, обошёл рудники по периметру, запоминая, где и чего нужно починить. Потом по второму разу обошёл подчинённых: посмотрел, чего не достаёт из амуниции, пригрозил меньше платить, если будут не по правилам одеваться, и заставил хотя бы по десятку раз отжаться и показать боевую стойку.       После Демет, довольный собой, отправился к Тавелю с отчетом: рассказал о всех слабых местах, устно составил смету на починку укреплений и постройку смотровых и заявил, что страже нужно поменять кирасы на стёганки и нанять мастера меча для тренировок — больно слабый у них уровень подготовки.       Тавель вытаращил на него свои косые глаза и громогласно расхохотался.       — Больно ты дельный, Демет. Это крестьяне. Половина из них меча-то в руках не держали.       — Ну так вот и…       — Ну так, гну так! Нет у нас мастеров меча! Или ты Вайтерлера на это дело предлагаешь? Он этих криворуких пришибёт только — терпения не хватит выучить… Ты вот что. Матерьялу на укрепления накупи и проконтролируй — это дело нужное, средствами обеспечу. Следи, чтоб на постах стояли, по всей форме и с мечами ходили — для солидности тоже важно. А без обновок они обойдутся. И учить их никакого толку — можешь сам заняться, да зазря время потратишь… Стоять! Не отпускал ещё. Отчёт со сметой письменно сдай.       Демет напрягся.       — Зачем это? Я никогда не писал. И так всё помню.       — Ты-то помнишь, да я по этим бумажкам могу из столицы денег стребовать.       — Как же вы стребуете, коли там роспись моя будет?       — Ты не боись. Сам подпишу.       — В таком разе, вам всё самому писать надобно. Не дело это — Корону обманывать, господин. Преступление.       Тавель до упору поднял косматые брови: ты, мол, издеваешься, что ли? А потом усмехнулся и погнал работать.       Да вот смысл урабатываться, если даже главный сказал, что толку не будет?       Ворота после обеда опять оказались распахнуты, а под ними, всё на той же циновке, удобно расположились усатый и щетинистый. В довесок ко вчерашнему у усатого появилась тряпица, в которой безвольно болталась рука, а у щетинистого — пурпурное пятно под глазом.       — Здоров буде, начальник, — не поднимая головы пробормотал усатый. Партия, судя по всему, была в самом разгаре, кости и проклятья сыпались на циновку с головокружительной скоростью.       — Играете? — сдерживая злость, заметил Демет.       — Не наша смена. Дома скучно, в трактире в такое время пусто ещё, а два дня кряду на солнце вялиться — уволь…       — Солнца-то почти нет.       — Почти — оно не совсем, — хихикнул усатый. Щетинистый молча кивнул, в подтверждение его слов. — А сидим, чтоб уж наверняка, чтоб без нашего ведома сюды — никто.       Демет взглянул ещё раз на заграждение из их кривых спин, подпирающих столбы, и хохотнул. Напряжение и злость немного отпустили.       — Чего не поделили-то? За что дрались?       — За женщину, ясно дело, — пожал плечами усатый, морщась от неосторожного движения. Щетинистый пожал плечами: да, мол, дело ясное.       — А этот чего молчит?       — Зуб с тревоги разболелся… а, Дус?       Щетинистый тоскливо вздохнул. Подвинулся, освобождая место на циновке для третьего игрока.       — Сядь, начальник. Авось не колдомский истукан, чтоб весь день на ногах торчать, — хитро сощурился усатый.       — Ошалели? Мало, что не ругаю, так ещё и играть с вами должен?       — А что тебе ещё делать?       Демет хмыкнул и всё же принял предложение, чуть погодя. Денег по смете Тавель пока не дал, бродить среди обиженных на него работяг не хотелось, а других забот, кроме того, чтоб контролировать, у старшего над стражниками не было. Что-что? Нормальных вояк из них сделать? Так толку нет, крестьяне же!..       Тьфу ты…       — Ладно.       — О!.. Дус, обнуляем очки!       — Бфэй! — промямлил тот зло.       — Эт ты по иноземному заругался или меня пытаешься звать?.. — Дус недовольно фыркнул и повёл широкими плечами. Кольчуга ударила по столбу. Усатый хохотнул: — Я, кстати, Бре, начальник.       — Угу. Играете как?       — Известно дело как. По-лирнски. Бросуну три кости, другим — две. Бросун работает, другие крадут на законных основаниях. Вот я кидаю, — Бре взвесил неровные кубики в ладони. Бросил на циновку. — Ага. Два-три-пять… — Он загнул пальцы. — Десять. Это я заработал. Теперь берите по одному кубику… Они из суставов чёрного волка, не шкрябай ногтями, начальник, кидай!.. Ага… шесть… пять…       — Одиннадцать, — перебил Демет. — Это больше десяти. Что у тебя, доходяги, брать-то?       Бре одобрительно хмыкнул. Почесал здоровой рукой за усами:       — То-то и оно, что нечего. Просто под ноль, и одно очко — долг. В конце всех игр очки переводятся в «вордеровы» пекты. Понял?       — Не совсем. Как кости могут быть чёрноволчьи, такие-то мелкие?       — А чёрные волки что, большие? Видал что ль?       — Видал, — соврал Демет и глазом не моргнул.       — Ну стайтека кости и что. Один ряд — нечисть… — пробурчал Бре. — Играем!..       Сначала игра шла погано. Хитростей её Демет не знал, и две партии подряд оставался в должниках. Но он не был бы собой, если бы в конце концов не разобрался. Через час у него было очков уже с сотню. Бре оказался неплохим балагуром: он преувеличенно сокрушался над каждым своим долгом, потешно вытирал невидимые слёзы рукавом Дуса и лечил «душевную боль» перебродившим козьим молоком из здоровенной плетёной бутыли. У Дуса чудесным образом прошёл зуб. Они все уже немного выпили, надо сказать. А Бре — даже больше чем немного:       — Не смей-сь, ком-дир. Драться было за што — женщ-на знатная.       — Широченная — во! — Дус до предела развёл руки.       Бре хлопнул его по плечу пустой бутылкой под хохот Демета.       — Што? Не влюблялся, што ль, никогда? — хлопнул начальника по плечу.       — Влюблялся, чего нет-то, — признал Демет.       — В кого?       Демет раскрыл было рот, в полной уверенности, что знает, что ответить. И закрыл его. Он не помнил. В голове осталось одно лишь «Шазилия» — бестолковое, ничего не значащее. Он не мог вспомнить ни её лица, ни голоса. Помнил лишь обрывки её странных фраз и свою беспричинную привязанность. Со смерти матери Демет о ней даже и не думал. Разве можно забыть прежде любимую? Или это не любовь была? А что тогда?       — Э. Што замолк, ком-дир? Ночи всп… поминаешь?       — Пытаюсь.       — И как?       — Не помню её совсем.       Дус снова заржал, но Бре осадил его. Он был настолько серьёзен, насколько только может худой мужичок, вылакавший почти в одиночку бутыль:       — Ты ж с Лейкхола? Жр-рица местная, главная над храмовниками, что людей женят? Ежли не помнишь?       — Угу. Как прознал?       — Не. Ты жриц не с-сщитай. С ними понятно: зам-рочат голову — конешна полюбишь.       — Чего это заморочат? Они ж тебе не сарверины какие-то.       — А тош нет?.. Я н-понаслышке знаю, сам за здешней Фьёрой…       — У вас тут своя жрица? Брешешь. Тут храма нет, и её я не видал. Здесь она?       — Уже не, духи миловали. А то со своей Дайнэ визжала постоянно, что посажено мало, и мы, вместо того, чтоб своим делом заниматься, в поле торчали, — Дус сплюнул обиженно.       — Ну не торчали бы.       — Глупыш. С жрецами такое не пр-ходит. У тебя даж мысли не будет, што ты другим должен заниматься — буд-шь с широченной лыбой делать, што жр-рец пожелает, — Бре задумчиво побаюкал сломанную руку. — Тьма их заб-ри.       — Как Фьёру, — вставил Дус, вливая в себя остатки молока.       — О, её-то точно Тьма, пра-льна ляпнул.       Демет знал о жрицах и жрецах очень мало. Баллад о них почему-то не слагали, и в жизни они встречались редко. Была Шазилия и её подчинённые, заключающие браки в каждом из городов — не жрецы, а просто служки. Говорили, что Праматери на олдитов и Олдленс обозлились, и теперь все настоящие жрецы, те, что с магией, рождаются только на севере, за границей Колдомских гор. Об умениях жрецов тоже разное болтали. То они огонь могли разжигать, то иллюзиями промышляли. Но чтобы голову дурить, как сарверины, — о таком он слышал впервые.       — Хе. Наша Шазилия не злая. Но, раз вам с вашей не свезло — рад, что избавились. Куда она делась-то?       — К банши.       — Умерла что ль?       — Убили. Вайт-лер Освободитель!..       Вайлер убил жрицу?!       — Тш-ш! — навалился на друга Дус.       Бре с кислой миной толкнул его обратно к столбу:       — Чаво сшикаешь? А? А?! Я их н-боюсь. Ком-диру знать нада, с какими героями под одной крышей ж-вёт!       — У, дурак пьяный, — Дус только махнул рукой, сморщившись. Мол, тут бесполезно уже.       — И что Вайтерлер? Раз начал — продолжай уж, — напомнил Демет.       — Бре, заткнулся б, — зловеще пробурчал Дус.       Бре попытался сфокусировать взгляд на его лице, но взгляд убежал куда-то на дорогу. Вздохнул:       — Ты это… Знай, што мы об эт-м не любим особо… Вообще нет. В чём вестчь вся… Зелёный мор, его только жрецы с сарф… сарры… сарврынами могут лечить.       — Сарверинами, — исправил Демет.       — Д-не! Сарврыны! Прав-но «сарврын». Серые говорят «сарврын»!..       — Ну, дальше?       Дус встал с неловким кряхтением и молча двинулся в сторону шахт. Впервые за всё время игры Демет посмотрел туда и понял, наконец, почему они втроём до сих пор не выхватили от Тавеля. Охрана у входов, шахтёры, смотрители — все, заметив, чем он занят, поспешили снова расползтись по рудникам. Меж оставленных тачек прыгали только мальчики-посыльные, наподобие Беха, и с почти благоговейным страхом таращились на пьяного Бре.       — Крестьяне… — вздохнул Демет.       — М? — сощурился Бре.       — Что дальше-то?       — В общ-м, никак без жреца. Мастер послал к Фьёре Вайт-лера, а та ему… как же? А! «Права н-мею свой дар на всяку погань тратить». И мастер решил, што надо компотику…       — Зачем?       — Мастер… — Бре запнулся.       — Алхимик.       — О! Знайшь?       — Ну, теперь уверен. Мы алхимика в Лейкхоле вязали, помню, как в его дому приторно смрадило.       — А-а, хитрюга! Эт ты м-лодец! Умно.       — Бре.       — Чаво «Бре»? Пустили Фьёрку на волшебный к-мпот, чаво н-ясно? Для в-здоровенья нужна кровь… Жреческая кровь, она. Вайт-лер и придушил.       — Жрицу?       — Ком-дир, ты глупый, што ль? Кого ж ещё?       — Чего сарверинов не позвали, Башня ж недалеко. Сколько там? Дня три ехать?       Бре нервно захихикал:       — Тю. К сарврынам мы п-слали птичку, а сарврыны с птичкой п-слали нас! Они мастера Фендара, родненького, благод-ля наш-во, в грош не того… — он вдруг оборвал свой смех и, пригладив усы, поднял вверх указательный палец. — Фендары. Они спасли. Мы им по гроб… А знаешь, што страшно, ком-дир? К-мпота то на всех не хватило. Угадай, что Фендар сынку сказал?       В горле образовался комок из дурных предчувствий:       — Добить, чтоб не мучились.       «— Выйди.       — Моя мать…       — …всё равно не выздоровеет, если ты здесь останешься и будешь меня поучать».       Демет слишком сжал кулак, и кости выскользнули из вспотевшей ладони.       — Добить… угу. Это делал тоже наш г-рой… — Бре, снова прищурившись, откинул голову и ударился ею об столб. Почесался. — М-да… Поиграли… Бесцельн-я у нас жизнь, брат. Ничего н-стоит, а всё… зазря.       Дальше пьяное бормотание Бре Демет уже не слушал: всё, что тот мог сболтнуть, он и так уже сболтнул.       И вот нашёлся-таки подвох. Да какой — он должен убийцам! Он живёт с убийцами под одной крышей, он ест один с ними хлеб. И деться ему некуда: лишний шаг за пределы Деугроу — и вокруг останутся люди, которым никто не помешает обменять его свободу на две тысячи монет с профилем Кровавого Короля… Как будто здесь она у Демета есть, свобода эта.              До конца положенного на работу времени оставалось ещё пару часов. Он перекатывал в ладони пару костей и глядел на дорогу. Бре задремал и противно сопел. Как же теперь хотелось бросить всё и сбежать от этих чокнутых Фендаров и их «прекрасных» должников. Бабочки намертво запутались в паучьих сетях, Тьма с ними. Но если бежать, то куда? Демет поднял взгляд к горизонту.       Миновав вершину холма, к воротам приближалось алое пятно. Кажется, Мира. Но чудная какая-то: только в одном нательном платье, простоволосая, босая… и прямо по камням.       — Бре, ты хорошеешь с каждым днём, — она пропела, подойдя.       Бре что-то промычал, поморщился, но глаз не открыл и, конечно, ничего связного не ответил. Мира радостно хохотнула, взгляд её наконец достиг и Демета, спрятавшегося в тени:       — А ты смурной чего?       — Это ты чего весёлая?       — Я? Я-то понятно чего — мамка в город поехала, в Эмонрив, её теперя раньше недели не жди. Иду, вот, отцу сказать, чтобы не искал, и ужин принесла. Мы ж почти богатые.       Демет хмыкнул нехотя:       — Почти, это как это?       — Денег у нас не особо, а дома два. У отца — поближе к его рудникам, а наш с мамкою — где лошадь синюшная.       — Лошадь? Так и знал. А Вайлер говорит — дама.       — А ему откудва знать? Я-то уже не помню, а он, гляди-ка, — «дама»… — Демет невесело улыбнулся. — Нет, ты и впрямь чего-то больно смурной. Я не для того тебя сюда пихала, чтоб тучи сгонял.       Они посмотрели вверх, на бегущие облачка, и рассмеялись.       — Ир-роды… — пробормотал Бре и окончательно разлёгся на циновке, преграждая им обоим проход на рудники.       — Ну вот, к папеньке я теперь — никак. Жаль, — заключила Мира совсем без сожаления. — Но не зря же я сюда, да? Перешагивать через людей плохо, да и не к чему уже…       Демет покосился на Бре, что весил, по виду, раза в полтора меньше Миры. Двинул туда-сюда челюстью задумчиво, пожал плечами и просто перенёс этого несчастного пьяницу вместе с его циновкой из-под ворот внутрь стен.       Мира похлопала в ладоши.       — Да ты не слабак, гляди-ка! Не зря тебя сюда отправила! Знать, папенька теперь поужинает, — сказала она и, благодарно чмокнув Демета в щёку, поспешила к сарайчику Тавеля: только пятки сверкали, да распущенные волосы, что спускались до пышных бёдер, колыхались. Красиво.       Солнце подступило к закату. Демет, обходя подчинённых в третий раз, выяснил, что ночная смена собралась охранять не ссыльных, а пустые шахты. Видимо, чтобы гора не сбежала. У парнишки же, который должен стоять на воротах, не было ни масляных ламп, ни факелов, ни совести — он сказал, ночью здесь всё равно никто не шастает, поэтому он просто закроет ворота и ляжет спать.       И не идёт ведь в голову, что на такое отвечать!       Пока Демет думал, уж собралась назад Мира и принялась дёргать его за полу рубахи.       — Гвардеец! Папенька велел меня до дому проводить! Пошли-ка в гости, буду тебя откармливать.       — Чудна́я ты, Мира. Не страшно… — он запнулся. — …Врага короны в дом?       Мира в лице ничуть не изменилась:       — Чýдная. Добрая очень. Идём, говорю. У Фендаров веселей не будет, а у меня — очень даже… — она заправила за ухо прядь и двинулась назад, к деревне. Обернулась. — Но чур не приставать!       — А в чём тогда смысл-то? — пошутил Демет, нагнав.       Мира многозначительно промычала:       — Любишь блины с черникой?       Бежать не обязательно куда-то, можно ведь и с кем-то, правда? От проблем и рутины, от забот — от всего, что тяготит. Кажется, он именно этим с Шазилией занимался: забывал проблемы, не зная, как их решить? Замечательно. Ведь он и сейчас этого не знает.

***

      Столовая у Мирки оказалась немногим больше фендаровской кухни: вмещались лишь короткий стол, две низких лавки и окно. Как там она говорила? «Почти богатые»?       Демет сел, глядя прямо перед собой, и сложил руки на столешнице. Сидеть было неудобно. Коленки почти достигали плеч, а голова при попытке выпрямиться ударялась об выпирающий брус — он умудрился попасться на этом раза три, не меньше. Зато пахло в комнате очень приятно: сушёными травами и совершенно непередаваемо — солнечным светом. Как бы Демет ни вертелся, в поиске этих самых трав, подвешенных где-то или забытых на полке, но не находил больше ничего.       Голова всё гудела и тяжелела, а запахи и остатки выпивки в крови успокаивали и навевали дремоту.       Во сне он видел море, или даже сам Великий Океан: Демет не знал, в чём их различие. Тёмная грязно-зелёная пучина казалась пыльным зеркалом. Ветер не врезался в неё, вздымая гладь, рыбы не показывались у поверхности. Зеркало Океана отражало чьи-то длинные тени с костлявыми ветками пальцев, тени эти расползались клочьями тумана и тут же собирались, неизменные и жуткие. А потом Океан отразил огонь, слишком яркий, чтоб осталось место чему-то ещё.       Проснулся Демет лишь потому, что над ухом захохотала Мира. Демет глянул на неё осоловело, и хохот стал лишь громче:       — Досада какая! Не ест, не пристаёт — спит! — Мира надула губы в притворном возмущении и ударила себя по коленкам. Волосы её снова были заплетены в свободные косы и сияли в лучах ещё не зашедшего солнца. Она уколола его смешливым укором и улыбнулась хитро. — С Бре поведёшься — всю жизнь проспишь.       Её правда — мужик явно выпивать научен. Гнать бы, чтоб других на дно бутылки не тянул, да заменить, кажись, некем… А вот его собственное состояние выпивкой никак не объяснялось. Демет не юнец какой-то, чтобы так пьянеть с полкружки. Что-то подобное он видел уже этой ночью — тот странный сон про гераниса.       — Я…       Демет попытался встать, но перед глазами возникли совсем неуместные краски и затянули комнату в свой водоворот. Чёрный, белый, синий. Охра, алый, зелёный. Демет уже не спал, и сон явился к нему наяву — нечёткий и пугающий.       Назад Мира усадила его с трудом. Ощупала лоб осторожно. Рука казалась тёплой, и Демет понял, что жара у него нет. А что тогда? «У матери перед смертью то же было. Не зря муть всякую городила», — зачем-то пришла мысль. Но нет, Демет же чувствует себя вполне сносно. Наверное, просто испарений от треклятых зелий надышался в Фендаровом поместье.       Мира чуть закусила пухлую губу:       — Так и быть, хитрюга. Оставайся в гостевой. Фендаровской не чета, маловата, но где поспать тама есть.       Кажется, она снова пыталась улыбаться, да не получалось. Краски постепенно тускнели, и Демет видел, как дрожит уголок её губ.       — Я сколько спал?       — С час, может. Пока блины пекла, — Мира покосилась на стол. От угощений на большом блюде ещё шёл пар.       Демет не ел весь день ничего, кроме хлеба и перебродившего молока, и потому должен был соблазниться блинами. Он должен был желать остаться здесь: чтобы поесть, посмеяться, поспать в светлом доме без гнёта тайн, чужих и собственных, без страха… Но думал только о том, что, пока не зашло солнце, нужно успеть пройти через лес. В поместье к убийцам. Что с ним? Не он ли чуть больше месяца назад готов был даже карманников вешать? Всё Фендары. Наверняка, Архальд всё же прочёл проклятое письмо и приказал сыну затеять с Деметом игру.       Он придвинул к себе блюдо. Пища в горло не лезла, так же как и вода, но Демет старался. Старался изо всех сил убедить себя, что может остаться здесь, что он не попался в сети фендаровских слов, не поддался их обаянию и богатству. Не вышло. Вдоволь наглядевшись на его мучения, сдалась даже солнечная Мира: ущипнула за нос беззлобно и унесла посуду на кухню.       — Ты чýдная, Мира, — признал искренне.       — А ты чудной, — она рассеяно провела по его колючей щеке и пожала плечами.       Демет не был таким болваном, каким хотел иногда казаться. Он понимал: хорошим это не кончится, но чувствовал, что просто должен вернуться. Сегодня случится что-то. Что-то другое, отличное от всего, случавшегося раз за разом последние недели. Возможно, вернётся Архальд и объяснит, что и зачем творится. Возможно, и не объяснит. Но что-то будет. Что-то, что давно должно.       — Мне пора назад. Ночи доброй.       На этот раз встать удалось. Демет пристегнул ножны к поясу и достаточно твёрдо двинулся на нижний этаж.       Мира сбежала за ним и остановила, дотронувшись до плеча:       — А дойдёшь?       — Чего ж нет?       — А блины кому?       — Отцу отнесёшь.       — Я ж и обидеться могу.       — А я тебя задобрю. Подарком.       Мира ткнула кулачком ему в грудь:       — Тоже мне, женишок… Гадать завтра выходи в поле!       — Идёт.       Мира посмотрела на него недоверчиво. Отодвинула засов.       — Только чур не забудь!       — Угу.       Он вышел на улицу, и Мира тотчас за ним закрыла. Солнце всё ещё висело над горизонтом, но рынок почти опустел. За своим прилавком оставался лишь усатенький торговец инструментами и пытался запихнуть в мешок большой барабан. Демет сначала прошёл мимо, но подумал, что помочь старику — дело двух минут, и вернулся.       — Давайте — подержу.       Старик поднял взгляд спокойно, но разглядев, кто перед ним, быстро замотал головой. Барабан бабахнул по земле.       — Не надь мне такого. Ступай в лес, темнеет уж.       — Да ладно…       — Не хочешь худа — не лезь.       Старичок ещё раз попытался впихнуть барабан, но под недоуменным взглядом Демета оставил тот на прилавке. Закинутый за спину мешок гнул старичка к земле, колени его тряслись.       — Будь проклят, Вайтерлер Фендар, — прошептал Демет. Но от решения вернуться в поместье не отступился. Он не трус и бежать не будет. Если Фендарам он зачем-то нужен — пусть скажут прямо. Пусть скажут прямо, если знают. Плевать, что они лорды: Демет-то от этого худшим или лучшим человеком не становится, правда же?       На улочках никого не было: бабочки-жители забились в игрушечные дома, чувствуя приближение кого-то из пауков-Фендаров. Жутко. Но возвращаться к Мире полным дураком, когда уже ушёл, ему не хотелось. Да и стоит ли?       Мать говорила, что он всегда думает лишь о себе. Что он резок, заносчив, но очарователен, если хочет выглядеть хорошо в чьих-то глазах. Что он привязывает к себе людей, а потом, наигравшись, ищет новых — интересней и влюблённее, — а тех оставляет одних со своими чувствами и надеждами. Путается с магичкой — и её забрасывают камнями. Соблазняет купчиху — и муж бросает её с детьми и уезжает далеко на юг… «Как отец», — всегда качала головой мать. Но в последний раз, когда он настолько сдурел, что решил проделать то же с леди Лолит, она сказала: «Как дядя»…       Демет застыл у самой кромки леса, вникая. Брат матери — человек совершенно бесхитростный, а дяди по отцу у него быть вообще не может. Раньше он списал бы всё на очередной матушкин бред, но теперь приходили совсем неправильные мысли… А вдруг Самбия вовсе и не его мать? Тьма, Тьма, Тьма! Бред это, бред.       Самбия была умна. Она бы назвала его намерение вернуться к Фендарам бравадой, что скрывает страх. Если Демет уйдёт — он останется совсем один. Только он будет повинен в тех страданиях и лишениях, что придётся перенести, скрываясь. Зато если ничего не делать, не окажешься виноватым. Если он останется — во всех неурядицах будут виноваты уже Фендары. Фендары возьмут на себя ответственность. Фендарам он доверит свою жизнь… Доверит ли?       Они убийцы. Доверять таким — ужасная глупость, в Демет не склонен совершать глупости из страха. Он не маленький мальчик, скрывавшийся всю жизнь за маминой юбкой. Он мужчина. Он воин. Он тот, кто охраняет закон, пусть сейчас и является в чужих глазах преступником. Он готов взять ответственность за свою судьбу. Пока Фендаров нет, Демет заберёт пожитки и уйдёт. Справится. Что ему? Решено.       Демет продолжил путь. Шаг, шаг, шаг. Ноги почти не путались в высокой траве, колено не поднывало. Он будет свободен.       Позади заржал конь. Демет резко обернулся, вспомнив страшную утреннюю сцену, и почувствовал его — приближение паука. На чёрной бестии ехал Вайлер. Как назло. Загнанный конь был недоволен, он спотыкался на узкой тропе и похрапывал, будто ворчал. Сам наездник выглядел не лучше: поводья едва придерживал одной рукой в потёртой перчатке, сидел сгорбившись, глядел куда-то вдаль и морщился почти с обидой. Всегда идеально чистые сапоги замарались в грязи, неизменный плащ оказался кем-то изодран. Он снова виделся просто мальчишкой, его хотелось потрепать по плечу и ободрить. Кажется, что дело не столько в Фендарах, сколько в простой Деметовой дурости.       Демет мотнул головой, и конь, подошедший близко, чуть не лягнул его.       — Гневный… — попросил Вайлер и рукой с поводьями погладил лохматое чудище меж ушей. Тот презрительно фыркнул прямо Демету в лицо, обдав смрадным дыханием, но остановился. Правду говорят, что каждый наездник подбирает коня по себе. Вайлер выпрямился и напустил на себя холодное выражение. — Что. Тут. Делаешь?       — С шахт иду.       — Прелесть, — прокомментировал Вайлер чуть слышно. Возможно, и это Демету лишь почудилось. Конь снова фыркнул. — Поздно.       — Задержали.       — Нет.       — Чего это «нет»?       — Не могли. В девять — по домам. Всегда. Указ мастера. — Конь жалобно заржал и потоптался на месте. Вайлер опять погладил его, успокаивая, вздохнул раздражённо. — Садись, гвардеец. Мира должна была. Сказать.       Спрашивать, как он об этом догадался, Демет не стал — Тьма Фендаров разберёт с их чутьём. Но он и не приблизился ни на шаг. Вдруг мальчишка почует и то, что Демет задумал? Посмотрит в душу своими колдовскими глазищами и — не вырваться… Вдруг он уже знает?       Вайлер молча поднял брови.       — Ты коня загнал, парень. Двоих не дотащит.       — За него — не решай. Сел.       В глазах Вайлера на этот раз играл отблеск закатного солнца.       «А что сделаешь, если не сяду? Прибьёшь?» — хотелось спросить. Но Демет не стал спрашивать, а как законопослушный житель Деугроу просто подчинился. Не время, побег ещё может состояться. Фендарёнок устал, он быстро уснёт.       Вайлер протянул ему руку в перчатке и помог забраться. Хмыкнул, когда Демет вцепился в седло:       — Хватайся. За меня. Не раздавишь.       — Брешешь. Ты и по рёбрам врезать можешь.       Вайлер покачал головой.       — И зверь, слишком болен на то, чтоб кусаться, с улыбкою примет последний удар, — раздражённо проговорил.       — Чего? Ты щас «Песнь о Кровавом Короле» вспомнил? Сбрендил?       Вайлер молча отнял от груди вторую руку и схватился за поводья. Руку окровавленную, пусть на ней самой никаких ран не было.       — Но! — повелел.       Вороной тут же рванул рысью, и Демету всё же пришлось схватиться за остатки фендаровского плаща, так и не рискнув прикасаться к нему самому. Лес, который при ходьбе сменялся невыносимо долго, сейчас буквально пролетал мимо жёлто-алыми закатными пятнами. Но Демета лес не волновал. Он всё смотрел на эту окровавленную руку и вспоминал пьяные рассказы Бре. Какой отцов приказ он исполнил на этот раз и в чьей крови замарал руки и совесть?       — Три чёрных волка. В Гайле, — вдруг выплюнул Вайлер. Вороной без труда перескочил через поваленное дерево.       — И?       — Не пялься. Бил. Миртских тварей. Ранен в живот. Моя кровь. И их… Пр-р-р! Куда несёшься, не видишь, закрыто, дурень?! — Вместо ответа конь затоптался на месте и огрызнулся. Вайлер выдохнул. — Слезь. Открой. — Он всё-таки пихнул задумавшегося Демета в бок. И в этом обманул. А ведь говорил что-то о зверях слишком слабых…       С коня Демет не слез, а свалился. Нога затекла и немного мешала, а он и без того открывать фендаровские ворота не умел. Попробовал, конечно, но не вышло: древесина только скрипнула противно, не поддалась. Демет оглянулся, надеясь, что Вайлер, как обычно это делал, спрыгнет с коня и отворит сам. Но Вайлер вновь смотрел куда-то сквозь.       — Лика! — позвал Демет обречённо.       — Не командуй. Нашей. Прислугой, — проворчал Вайлер скорее по привычке. Ярости его голосу явно не хватало.       Знакомый топот раздался совсем скоро, будто служанка ждала прямо за стеной. Может, и правда ждала. Потому что, когда приоткрылась створка, даже в сумерках было видно, как её лицо покраснело от злости.       — Вы должны воротиться давно!       — Простишь? — предложил Демет с рассеянной улыбкой. Трюк, как обычно, сработал, и смущённая Лика опустила взгляд.       — Ворота? — напомнил Вайлер, приблизившись и неожиданно точно и едко скопировав интонацию.       Лика очнулась и торопливо налегла на створки. Засов от спешки угодил ей по ноге, но Вайлер даже не заметил, сразу погнал вороного в конюшню. А Демет боязливо, Вайлеру в спину процедил ругательство. Когда он был маленьким и жил в столице, горожане точно так же плевали вслед геранису со свитой.       Лика упорно не обращала на Демета внимания. Ни когда он подал руку для опоры, ни когда отворил перед ней дверь в кухню, ни когда зашарил по котелкам в поисках еды. Нашёл. Его ударили по пальцам, как делала мать в детстве.       — Ш-ш! Это больным!       Лика забрала кашу и, немного прихрамывая, поплелась по коридорам. Обиделась. Хоть фендаровская служанка волновалась — лестно, что сказать? Но это не его проблема, ему не за что извиняться.       Демет чувствовал себя странно. Вроде бы, решение принято, но каждая из его частей будто жила сама по себе, споря с другими. Шалопай в нём хотел показать Вайлеру язык и вернуться к Мире, воспитанник Самбии — докопаться до правды, а гвардеец — наказать виновных. Всё вновь закружилось. Тьма залила обзор своими чёрными чернилами, но быстро отступила, когда он встряхнул головой.       Демет сравнялся с Ликой и навис над ней, вынуждая споткнуться и ойкнуть.       — Знай, я ухожу. В Эмонрив, или куда там. Меня за дурака держат, — проговорил.       Лика бросила один из своих странных взглядов и, кажется, чихнула:       — Угу. Мне… пройти. М-можете с больными кушать.       — Я ж не шучу.       Лика кивнула. Коридоры в поместье были узкие, и для того, чтобы обогнуть упрямое препятствие ей пришлось вжаться в стену. Висящий там гобелен колыхнулся. Пахнуло пылью и чем-то ещё. Знакомым, до отвращения пряным — работой алхимика.       — Помогите… дверь к больным толкните, — напомнила о себе Лика.       Демет досчитал про себя до десяти, и это помогало, тьма, действительно помогало. Нужно теперь каждый раз вести счёт, прежде чем ляпнуть что-то резкое и глупое.       — Я ухожу, — сказал одними губами, скорее самому себе, чем кому бы то ни было. — Я ж правда ухожу. Подумал…       Лика всё ещё стояла, согнувшись, у проёма. Длинная, худенькая и некрасивая, но единственная, что была ему искренне рад здесь.       — Ты, Лик… Прости, если чего. Я не со зла.       — Откройте, сядьте и поешьте, — повторила она робко.       Дверь распахнулась, ударившись о стену. Полукровка Отина тут же что-то пугливо спрятала за спиной, жёлто-зелёные глаза прищурились подозрительно. Бех лениво обернулся и снова принялся жевать. Древняя старуха брезгливо подняла уголки губ и посмотрела прямо на Демета, а дородная мамаша подскочила к Лике и стала орать ей над ухом. Что-то там про позднее время и воровство. Он даже пытался поначалу понять, вникнуть в суть перебранки, но заболела вдруг голова. Больной ноги коснулись заплатанные лохмотья, и старуха, только что отдыхавшая, уставилась на него в упор. Очень близко. Так, что стало видно её образцовую осанку и фиолетовые кольца вокруг бездны зрачков. Он оглянулся. Но дети продолжали жевать тайком сворованное с фендаровских грядок, мамаша — орать, а Лика — пятиться к выходу, бормоча про забытые тарелки.       — Как зришь? — проскрежетала старуха и смерила Демета взглядом с ног до головы.       — Я…       Костлявые пальцы вонзились в подбородок. Старуха оглядывала его, будто лошадь на блошином рынке, не позволяя даже шевельнуться.       — Зубы показать?       — Я вижу и без того.       — Что?       — Четвёртый средь четверых у трона. Деймос.       Страх прошёлся по всему телу ледяными иглами и, дойдя до горла, сдавил то в жёсткой хватке. Этого слова он никогда раньше не слышал, но понял, наконец, кто перед ним.       — Коль ты захочешь, сказать могу я, что ждёт тебя…       — Сгинь, младшая сестра… Сгинь… падшая Праматерь.       — У меня есть имя.       Она улыбнулась надменно — меж гнилых зубов донёсся запах крови, тления и приторных цветов, напомнив о дороге в Деугроу, — а потом оттолкнула Демета от себя, словно надоевшую игрушку, и… исчезла. Не отошла, не растворилась, как случалось с его снами наяву, а просто исчезла. И он стоял, глупо вглядываясь в воздух, сгущённый горящими свечами, пока его не дёрнула за рубаху дисмитар с лютней наперевес:       — О чём вы думаешь?       Демет моргнул пару раз и снова осмотрелся. Лика всё-таки смогла уйти, мамаша уселась на койку, перемежая проклятья с улюлюканьем над малышом, Бех маячил за узкой спиной дисмитар, насупленный, уперевший руки в бока. Значит, снова бред. Что страшнее, неясно: увидеть Седьмую Праматерь, Джарэ, проклятую сёстрами, наяву или только воссозданную волей дурного воображения?       — Ты глупо говоришь, — наконец выдал Демет, чтоб самому не казаться безумным.       Решительная сначала девочка смутилась и почесала затылок. Вздрогнула и торопливо поправила свой жёлтый платок, пряча чёрные кудри.       — Да? С чего вы взял?       — Если говоришь «вы», надо говорить «взяли».       — Но вы же один.       — А чего тогда «вы», а не «ты»?       Отина усмехнулась практически иронично — редкий талант для ребёнка.       — Братик говорит, нужно говорить незнакомым «вы». Это вежливость. Но я не поняла, как она работает и для чего нужна.       «Никто не понимает», — хотелось сказать. Но не сказалось, конечно.       Бех оттеснил девчонку со своего пути:       — Белолицая врёт, что я бренчать не умею. А я умею!       — Замолчи, Завус! — взвизгнула мамаша с койки.       — А я умею, — тише и суровей повторил парнишка.       Не будь у Демета голова другим забита, он сказал бы, что Бех просто привлекает к себе внимание девчонки: она симпатичная, даром что насколько-то равентенка. Посмеялся, помог бы, может. Но мысли Демета разбегались. Он не особо вслушивался в рассказ о попытках детишек сыграть злосчастную балладу, а думал, насколько опасно выезжать из деревни ночью. Через лес, полный змей и, тьма знает, каких ещё тварей. Через тесные ряды домишек, наполненных фендаровскими должниками. По дороге, где промышляют бандиты из отвоевавшихся.       Он принял лютню из маленьких рук Отины не глядя и, не вспоминая нужной мелодии, запросто вывел проигрыш. Мамаша села на койке и любопытно вытянула шею, став похожей на гусыню:       — О, это про «Фиса дитя». Люблю эту песню. Славная.       — Ага, очень интересно, Дудна, — закатил глаза Бех.       Мамаша глупо захихикала и подсела с малышом поближе, готовая слушать дальше.       — Вы стал лучше играть. Чем в Лейкхоле, — похвалила Отина.       Пальцы, перебирающие струны, замерли. Демет снова посмотрел на Отину. Потом на лютню.       — Люди учатся на ошибках, — пробормотал, нахмурившись.       — Вы не совсем прав. Многие нет…       Демет с опаской тронул струну. Поднял голову на ребят:       — Так чего, играть, нет?       Праматери, как же он любил это делать дома. Перебирать струны и ни о чём не думать, отпускать душу и снимать груз беспокойства с сердца. Музыка всегда была лучшей заменой даже чарам Шазилии. Плевать, что кому-то не нравилось. Плевать, что его слушали обычно только напившиеся в честь конца дежурства стражники и гвардейцы — это всё равно не для них. Для души.       Мамаша часто закивала, Отина пожала плечами, Бех бросил одобрительное «угу».       Демет вдохнул:       — Жил в северных землях лорд Финисион,       Хозяин всех яблонь и лоз во садах,       Сидел за столом он с самим королём,       Был первым на разных попроще пирах.       Жена его сгинула в длинную ночь,       Не дав на прощанье взглянуть на себя,       Оставив ему только память и дочь.       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Её обучали искусству пера,       И чарам прелестниц, и колкости слов,       Но девку на горе манила война,       Её придушить был за то он готов…       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Строчку с готовностью подхватил Бех, совсем, впрочем, не попадая. Вспомнив мелодию, вступила с флейтой Отина. Играла она не в пример лучше его самого: каждая нотка была чистой и плавной. Демет заслушался и перестал перебирать. Отина снова смутилась:       — Вы продолжай, Демет.       Тот кивнул:       — Решился король как-то сына женить,       На верного, доброго друга дщери,       Чтоб друга поддержку того получить,       Для новой победы и новой войны —       Ведь топает с юга полков стройный ряд,       Сжирая охранные наши полки,       Небесные тряпки на солнце горят,       Как жёлтые очи полка госпожи.       А Фис, этот лорд, был не так уж и прост,       Идти против Тёмных войной не рискнул.       Когда встал о верности снова вопрос,       И Деве Небесной наш лорд присягнул…       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Любила отца своенравная дочь,       Пускай признавалася в том нехотя,       И долг её первый — в измене помочь,       Отправившись в дом своего жениха.       Готовится свадьба, ломятся столы,       А очи Таланьи не ведают сна:       Пред ликом лиловым неполной луны,       Должна лишить жизни она короля.       Распутная дева! Тщеславна ли ты,       Иль волю безумца исполнила слепо?       В снегу утопают Таланьи следы,       Амбары отца наполняют монеты.       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Ах, бедное, бедное Фиса дитя!       Последний звук — и Демет отложил лютню. Мамаша и вернувшаяся на середине баллады Лика захлопали, Бех отделался одним коротким «добро». Было приятно. Какое-то щекочущее тепло вытеснило страх и тревогу. А потом Демет зачем-то посмотрел в проём и заметил знакомые яростные искры. Свет свечей часто обманывал, но ему показалось, что слово прочёл по губам точно — «ложь». Вайлер выпал из освещённого свечами квадрата.       Это было странно, очень странно. И потому он, ничего не говоря, взял один из подсвечников и пошёл следом. Вайлер явно не собирался спать, с такой-то кислой миной. Значит, для побега рановато. Значит, ничто не мешает Демету узнать, в чём дело.              Из поместья было всего два выхода: к конюшне и на задний двор. К конюшне с ранением Вайлер пошёл бы вряд ли, значит, — задний двор. Но там оказалось пусто и уже темно. Не нашёлся мальчишка и у конюшни. Демету хотелось верить, что фендарёнок пошёл яростно громить свою комнату, и можно сбежать сейчас, пока есть возможность, вот только в настоящих сумерках весь путь обрисовывался даже опасней, чем в недавних мыслях. Демет мрачно глянул на ворота. И притаился за ними, всматриваясь в ночной лес.       Вайлер был там. Ходил, как умалишённый, вокруг одного из деревьев и ругался, бросался камнями и гнал. В конце-концов, попал, и из кроны взмыла в ещё чуть голубоватое небо небольшая птица. Вайлер замер на секунду и сполз к корням, раскачиваясь и пряча лицо в коленях — плача беззвучно. Теперь никакой жалости Демет не чувствовал. Наверное, так всегда бывает, когда самому очень плохо — жалости для кого-то кроме уже просто не остаётся. А уж тем более для того, кто разрушил хрупкую магию любимой музыки.       Демет подошёл, как можно громче топая и покашливая. Но Вайлер, вроде как, и не замечал его приближения. Чуткий Вайлер. Ко всему готовый Вайлер.       — Ишь ты! И это великий герой Деугроу? Зазнался, свысока глядел, не плюнул, разве что, а теперь расклеился! Щас бы из-за баллады реветь.       Демет хотел сказать это язвительно и резко, но получилось тихо и даже как-то успокаивающе. Треклятый фендарёнок…       Вайлер напрягся, сильнее сжавшись:       — Не реву. Прочь.       Дурная башка. Жалко. Всё равно ведь жалко. Из-за предчувствия этого спятившего, что всё ещё велело верить, или из-за того, что Вайлер сейчас напомнил ему друга детства Мерлека. Тот так же сидел и беззвучно плакал с содранными коленками, после того как полез на горы за цветком для какой-то девчонки…       Демет оживился, вспомнив замечание у портнихи: мол, Мира девушка плохая, а Лика совсем даже наоборот. Он сделал ещё несколько шагов.       — Ну да… Послушай. Ты молодой. И это… богатый. Очень богатый, да? Ты ей просто скажи, и она знаешь как накинется? Зверем прямо. Угу.       Плечи Вайлера прекратили сотрясаться. Он медленно поднял голову, подставляя под отблески свечи сухие глаза.       — До чего тупой.       — Давай. Поругайся, лучше станет. А хочешь подраться? Драка — она важна. Мысли в порядок приводит, и… Хочешь?       Вайлер упёрся ладонями в землю и склонил голову к плечу, глядя зло снизу-вверх:       — Ты лучше? Глупый, неповоротливый… Чем. Ты. Лучше?!       Демет выдохнул. Всё-таки не такой этот Вайлер и странный, выпустить пар может, если помочь.       — Вот! Так ничем же. Открытей надо быть, Вайлер. Добрей.       Тот уставился на Демета, как на идиота. Чем дальше заходил разговор, тем больше сам Демет жалел, что его затеял.       — Ты издеваешься. Тебе смешно. Смешно, да? Мастер счастлив. Я — подобие. Да? — Вайлер запнулся и нахмурился, мучительно что-то вспоминая. — Сам остановил тебя. Заступился. Пожалел… Смешно?       «Мастер»? При чём тут Архальд-то? Или…       — Ты не про Лику…       Вайлер вскочил с земли одним рывком и улыбнулся почти так же ласково, как падшая Праматерь в Деметовом бреду. Угрожающе всплеснул руками:       — Я про мастера! Про... отца! Ты пришёл. Сын. Краса-а-авец сынок… Он даже сынком тебя называет!       — А разве тебя он так?..       — С чего бы? Никогда не назовёт! Потому что я ему…       Голос его стих и истончился до странного — в непривычно плавной речи это стало особенно заметно.       — Да не могу я быть твоим братом… Чего ты ревёшь, как девчонка!       — Хватит!       Ещё один шаг — и Вайлера почти целиком осветило пламя свечи. Плаща не было. Остались лишь сапоги, тёмный дублет с высоким воротом и широкий наёмничий пояс, сплетённый из ремней и креплений. Застёжки оказались расцеплены почти до середины груди, где виднелись бинты, желтоватые в свете свечи. Всё вроде так и должно быть, Вайлер ранен… В живот. Да, в живот, он сам сказал, да и если бы задело выше — на тонких бинтах быстро бы проступили алые пятна. Он ранен в живот, так зачем стягивать грудь, как стягивает её актриса девичьего театра, готовясь исполнять в сценке мужскую роль?..       Праматери. Глаза, яростные, но слишком большие для мужского лица. Острый подбородок с ямочкой, чётко очерченные губы. Но не по-мальчишески. Вайлер старше того же Беха, как можно бы давно заметить.       Демет хотел что-то сказать, но лишь беззвучно открывал и закрывал рот. Всё в его голове как-то перевернулось и перемешалось. Свеча всё ещё освещала их обоих, а Демет и не подумал стереть с лица ошалелое выражение. Реакция последовала незамедлительно: залегла морщинка досады между густых бровей, сжались в нить губы — и вот уже у горла Демета острое лезвие, а свеча шипит, потухнув в сочной траве. Он даже не заметил, когда и откуда это лезвие достали — так занимало его переосмысление вайлерского лица.       — В глаза, — приказала Вайлер, приложив его головой о древесный ствол.       — А я… с корсетом… С шутками… Идиот. Идиот… Сколько ж тебе лет? Я думал ты мальчишка… Поэтому и… И глазищи. А ты — нет…       — Такое было. Оплошности. Плачу за них — не я.       — Но жесты… Шаг… Плечи… Руки… Всё тренировки, просто тренировки. Кретин…       Вайлер скривила губы, копируя ухмылку Архальда на изуродованной половине. Вышло не так жутко, больше нервно. Прижала лезвие чуть сильнее. Боль немного прояснила голову. Вероятно, она теперь ещё сильнее жалеет о своём решении заступится за бедного сиротку тогда, после смерти Самбии.       — Истерика? — спросила.       — Да.       — Ты сказал. Точно не брат... — Вайлер отвела взгляд, задумавшись. Демет попытался отдалиться от кинжала, но Вайлер не позволила. Излишне сурово подняла брови, торопя с ответом. Демет покосился на кинжал, но его заслоняли собственные нос с подбородком. Зато едва-едва в сумерках было видно бисеринки пота на чужом лице, длинную шею и немного ключицы. — Ещё. Раз. И смерть. Быстрой. Не будет. В глаза!       Демет осторожно вдохнул и попытался говорить спокойно:       — Я не могу быть сыном Архальда, мой отец — король. — Вайлер сдавила ещё сильнее. За шиворот потекла проворная струйка. Демет сглотнул, ещё сильнее царапая кадык о лезвие: — Не брешу! Не вру… Отпусти, я ж… Не успею далеко уйти.       Вайлер посмотрела на его больную ногу. Резко отняла лезвие и, развернувшись, отошла. Демет выдохнул и ощупал шею. Посмотрел на ладонь — ничего не разглядишь. Тьма. Доволен, Демет? А ведь мог бы сейчас сладко спать в объятьях Миры…       Вайлер, судя по звуку, наконец, убрала кинжал в ножны.       — Подробней, — сухо проговорила.       — Мой отец — Файсулас Второй Вордер. Который умер ещё.       Вайлер хмыкнула.       — Плохая шутка. Клейн тоже пошутил. Казнили.       — Какой Клейн?       Вайлер покачала головой. Неважно, мол.       — Я пойду?       — Нет, — отрезала жёстко.       Демет сплюнул. Ненароком зацепил висящий у пояса меч.       — Не успеешь, — предупредила Вайлер, внимательно за ним наблюдая.       Но он тянулся не за оружием: чуть ближе к спине, за поясом, всё ещё надоедало проклятое письмо с королевской печатью. То самое, которое так ревностно хранила Самбия всю дорогу.       — На. Ты ж читать умеешь?.. Многих женщин… Прости! Прости! Конечно, умеешь… Я не брешу. Стал бы я такие шутки шутить? Оно мне не надо! Я тут пересижу — и в Лейкхол… Ну, как отдам вам всё. Меня Норох взял начальником, хорошо платит...       Вайлер какое-то время просто смотрела на конверт, но всё-таки распечатала и принялась расхаживать туда-сюда, изучая содержимое. Не понятно, как она так хорошо видела в темноте: сам он даже её силуэт едва угадывал... Хотя, даже по силуэту — это ж надо за всё время не догадаться. Всему виной плащ. Ноги, вон, совсем не мужские. Плечи, да, очень широкие, но и бёдра в сравнении с талией, очень даже…       — В глаза! — напомнила Вайлер. — Что. С этим. Делать?       — Пошли поедим.       Но у Вайлер, наверное, даже уголки губ не дрогнули.       — Теперь. Ясно. Мастер тоже. Прислал мне. Письмо. Сегодня…       Вайлер говорила что-то ещё своим обычным низким голосом, напоминающим юношеский басок. Но Демет не мог различить слов. Чёрно-сине-серый ночной лес сузился до одного лишь чёрного, из которого вырастали каменные уродливые громадины Эмонрива. Он видел себя со стороны: обросшего щетиной, грязного и злого, и падал куда-то в безбрежный Океан, что многие зовут смертью.              — Я не устала… я…       — В Лейкхоле тихо, жары нет. Вон, с тебя ручьём. А в Лирне, рассказывали, ещё хуже. Что с тобой там будет?       — В Лейкхоле найдут… В первую очередь будут… Но не в этом…       — Анги Дин? Опять твой Анги Дин будет искать?       — Нет… Нет… Анги Дин на юге… на юге… Статный, как король… Мой Анги Дин…       — Прости. Я верю тебе. Теперь верю… верю… понимаю… мама… Расскажи мне. Расскажи мне, кто этот Анги Дин…       «Миртсов идиот, — говорила Вайлер. — Так же… Дурак, — говорила. — Я прав. Прав. Корень Батиса. Это был корень Батиса».       Привычные видения больше не являлись.       Он шёл по знакомой с детства до каждого закоулка дворцовой площади. Её от края до края наполняли люди, и каждый тянул шею, как та мамаша-гусыня, поклонница баллад. Он тоже тянул. Чем он хуже других?..       Толпа бурлила. Со всех сторон текли в гудящую голову два только слова: «Новейший король».       — Новейший король… Что за Новейший? — выкрикнул Демет.       Какие-то мужики обернулись, отвечая с готовностью:       — Новейший король больно уж на Кровавого похож.       — Чего?       — Как, не слыхал? Он вчера-сь брата повесил. Видеть его, мол, не хотел.       Второй потрепал товарища по плечу:       — А чего королева?       — У! Королева!.. С чужаком в любовь заигралась твоя королева! Не до того ж… Хей, парень! Ты чего спрашивал за нашего короля? Не видел, что ль, никогда?       — Угу… — ответил Демет.       Мужики мигом оживились и стали расталкивать недовольных зевак, прокладывая путь к самому помосту.       — Пойдём… Пойдём-пойдём!       Демет и пошёл зачем-то. Толпа разливалась неохотно, и он, наученный старым Тадором, всё порывался извиниться, но не делал этого. Там впереди было… что-то. Да, опять это проклятое «что-то», которое оборачивается обычно обыкновенным дерьмом. Демет шёл, уже прекрасно зная, чего ждать. Но всё равно оказался не готов.       На помосте стоял огромный, но просто сделанный трон, по обе стороны от него застыли фигуры в чёрном.       — Вот этот вот. Новейший, — ткнул пальцем мужик на человека на троне. Демет послушно вгляделся.       Из под густых рыжих бровей зло и пьяно глядели до боли знакомые глаза.       «Зачем в Тьму оделся?»