Право Кукловода

Иногда молчание послужит тебе лучше искусной речи. А иногда — лишь закрепит твоё поражение.

Из наставлений гераниса Сотейлеру I

      Приспринг. 28-е Прощания Аилэ, третьего месяца лета.       «Возможно, сегодня им будет не до меня». Звук лёгких шагов, отражаясь в пустых коридорах Гранитного дворца, усиливался тысячекратно. «Возможно, они уже получают от бастарда указания к приёму, и в комнате никого».       Эминора тихонько приоткрыла дверь. Прислушалась. Выдохнув от облегчения, вошла. И тут же вскрикнула от боли: в волосы вцепились чужие пальцы. Мевалла, полная и белолицая, с приятными чертами и мягкими каштановыми прядями, собранными в аккуратный пучок, чуть склонилась, уперев ладони в колени. Подумать только, когда-то Эми даже считала её милой. Мевалла здесь перед ней, улыбается. Значит, царапает голову ногтями вторая, Брина: угловатая, смуглая и почти черноволосая.       — Будьте добры, отпустите меня, милая Брина, — попросила Эми. Голос, которому она пыталась придать спокойствия, всё же немного дрожал.       — «Будьте добры»! — Мевалла хохотнула, кокетливо прикрыв рот ладошкой. — Мы, чернь, слишком глупы для таких словечек. Снизойдите, простите сию дерзость.       — Милая Мевалла, я выросла среди простых людей. Я играла с детьми сапожников и пекарей, я была повенчана с каменщиком. Я зарабатывала наравне с отцом. Сколько мне ещё повторять? Когда вы прекратите?       — Да-да. А когда мы тебя впервые хорошенько отодрали… Что она там визжала, Брина?       — «Ах! Да как вы смеете? Я от крови Тадоров! Я от крови Далларов!» — Брина сильнее потянула её за волосы. Голова запрокинулась, на глаза сами набежали слёзы. — «Моя прабабка была принцессой!»       — Я всегда хорошо ладила с простыми людьми, я выросла среди них, — Эми сглотнула. — Ради чего всё это?       — Чтобы ты откинулась вслед за дурёхой Мареей. Ах да, забыла… Будьте добры, милая Эминора. — Мевалла улыбнулась. Встала, оправляя юбки серого платья. Крутанулась на каблучках, осматривая комнату. Просияв, схватилась за горящую свечу. Жар пламени легонько коснулся подбородка Эми, и она начала дёргаться в цепких пальцах. Мевалла снова хохотнула. — Леди Эминора, а чего вы так побледнели? Мы же просто играем. Не знали? Такие у нас, простых людей и...       Эми рванулась вперёд, крепко зажмурив глаза и ударяя наугад ногой. Мевалла взвизгнула и обронила свечу на собственный подол. Ткань мгновенно вспыхнула. Брина тут же бросилась к умывальнику за водой, потому Эминоре не составило труда скрыться: она прошмыгнула за всё ещё приоткрытую дверь и побежала по узкому коридору.       Из глаз полились уже не сдерживаемые слёзы. Они всё лились, лились, пока не закрыли собой обзор, вынуждая сползти по стене в ближайшем не слишком приметном углу. Над ней чуть не надругались, против желания приволокли во дворец, заставили служить человеку, что обрёк её наречённого на смерть, а приятные девушки, разделившие с ней тяготы, после смерти Мареи обратились чудовищами. Воистину, найдётся ли человек несчастней, чем она?       Глаза оставались закрытыми. С закрытыми глазами было не так страшно: Эми могла нарисовать жизнь, напоминающую ту, что ей описывал отец. Почти вечное тепло, свойственное вотчине Тадоров на юге предела Гриден — Долее. Их высокая усадьба с резной мебелью. Мама… Эми её совсем не помнила, та умерла родами, но в мечтах она была очень красивой, Эми слышала, все женщины рода Далларов красивы — с тонким станом, высокими скулами, золотистыми волосами и умными зелёными глазами… Эми тоже всегда хотела зелёные глаза, вместо своих голубых. А ещё с ними в усадьбе жил Вадек, их с Эми свадьба состоялась точно в срок. Хотя она знала, что отец ни за что не отдал бы её за простолюдина, пусть и зажиточного, если б не потерял титул. Он и так-то не хотел…       Плечо обожгло холодом через ткань платья — опустилась закованная в металлическую перчатку рука, заставив вздрогнуть.       — Чего сидим? Твой папаша не обрадуется, если ты домой вернёшься с ублюдком в животе, — резко раздалось почти над самым ухом.       Не равентенец.       Со скривившей сухие губы презрительной усмешкой рядом застыл всего лишь Ян из гвардии. Опять. Посеребрённый доспех мерцал на свету, зелёный, в цвет королевских одежд, плащ делал до того худощавую фигуру шире в плечах. Ян не имел права носить их. Но Праматери, можно же хотя бы следить за языком? Сколько ещё ей терпеть эти низкие речи?       — Не слышала, чтобы невинные девы разрождались от камней. Уйдите, — попробовала сказать как можно твёрже.       Но тот не ушёл. Лишь с недобрым прищуром приблизился на один шаг.       — Будешь тут сидеть, вся такая из себя невинная и беззащитная, кто-нибудь, глядишь, даже на зарёванную позарится, — он быстро облизнул сухие губы. — Оглохла, а?       — Видимо, и вы не слышали, как я просила вас уйти.       Ян подошёл ещё ближе, склонился, собираясь, видимо, поднять её насильно, и Эми залепила ему пощёчину.       — Дура, — припечатал. Пальцы с опаской коснулись следа удара.       — Ян, — зычно окликнули.       Глаза гвардейца испуганно распахнулись перед тем, как он выпрямился и обернулся с совершенно глупой улыбкой.       — Генерал Дайнар. Доброго утра.       Эми попыталась слиться со стеной. Дайнар — один из равентенских нисов, а она отлично помнила, по чьей милости теперь подаёт книги и убирает ночной горшок.       Марею равентенцы довели до того, что бедняжка наложила на себя руки. Эми они просто пугали, как пугали многих, заставляли вспоминать день коронации.       Равентенцы опасны. Равентенцам не получится сопротивляться. Тот же нис Дайнар, огромный, в чёрной глухой броне, где лишь жёлтые, светящиеся по-звериному глаза едва-едва виднелись в прорезях, пусть не отличается большой жестокостью, но способен убить даже без оружия, только лишь ударом бронированного кулака.       — Вахта, — весомо, так, будто это всё разом должно было объяснить, бросил Дайнар.       — Прошу простить, что не так с вахтой? — уточнил Ян.       Нис Дайнар ненадолго замолк.       — Она — там. Ты — тут.       Эминора не сдержала нервного смешка.       — Вы правы — это дело серьёзное, — нехотя признал Ян. — Бегу исправлять?       — Глупый вопрос, солдат.       Ян торопливо поклонился и перед уходом таки одарил Эми прощальным злобным взглядом. Пусть глядит сколько влезет — сдать его бастарду в случае чего не так сложно.       Дайнар снял шлем. Отбросил назад налипшие на лоб волосы, глянул на Эми сверху-вниз устало, но вполне дружелюбно. Так он казался почти не опасным. Волосы у него были мягкие, чуть посеребрёные у висков сединой, лоб высокий, нос прямой, массивная челюсть удивляла ямочкой на подбородке, а миндалевидные глаза всегда излучали спокойную решимость. Ниса Дайнара, казалось, вообще невозможно было вывести из себя, и это даже в окружающих порой вселяло какое-то нездоровое спокойствие. Та же Марея, помнится, его боялась меньше всех прочих. Исключение составлял один лишь бастард, за которым генерал следовал тенью едва ли не в купальню вместе с отхожим местом.       — Жалко, — наконец произнёс Дайнар.       — Что? — тихо откликнулась Эми.       — Холод убъёт, — он мотнул головой в сторону распахнутых оконных створок.       Надо же, Эми окно и не заметила, когда решила здесь присесть… упасть. Как не заметила и то, что тело сотрясали давно не рыдания, а сквозняк. Она поднялась и пошатнулась: голова потяжелела от слёз.       — Послал за тобой. Пора.       — Кто послал?       Дайнар вновь задумался.       — Он.       «Бастард?» — хотела уточнить Эми, но вовремя себя осекла. Отец рассказывал, у равентенцев очень сложное отношение к происхождению: «бастард» на их языке обозначается тем же словом, что «полукровка», а его произнесение в некоторых случаях карается даже смертной казнью.       Она оправила юбки, улыбнулась и чинно прошествовала мимо в сторону королевской читальни, размазывая не высохшие слёзы. Держать лицо. Перед этим мерзавцем Эми предстать слабой не имела права. Дайнар на её приготовления лишь хмыкнул, но ничего не сказал. Хоть одна светлая черта этих варваров — равентенцы не склонны к мелочным издёвкам. Если уж причиняют боль, так всерьёз.       Эми скривилась.       Дайнар любезно отворил перед ней дверь. Бастард, полупричёсанный, без плаща, в расстёгнутом камзоле, расположился на обычном месте. Низкий стол с золотой гравировкой был завален желтоватыми и сероватыми свитками, там же покоилась стопка фолиантов в разноцветных переплётах, которую венчала ещё наполовину полная чашка с равентенским шоколадом. От чашки поднимался ароматный пар, и Эми в очередной раз поймала себя на мысли, что ей хочется немного отпить.       — Эминора Тадор, — заметил он, не отрываясь от чтения очередной хрупкой бумажки.       «Меринас, к сожалению, Вордер», — хотелось ответить, но вместо этого Эми присела в глубоком реверансе с ровным «Ваше Величество».              — Пир будет через два дня, но половина приедет раньше, чтобы побольше поесть за королевский счёт. Готовьтесь выполнять их прихоти. Мевалле и Брине я уже сказал, что делать. Вы, Эминора Тадор, ответственны за прислугу лейкхольских лордов… и гриденских. Всю знать тех мест знаете?              Уже заготовленное «будет исполнено» с губ так и не слетело. Он же это не серьёзно? Она назначена прислуживать лорду Гридена?       — Я получила образование не хуже вашего. Но при всём почтении, Ваше Величество, — она даже выдавила из себя улыбку, — вы думаете, это разумно?       — М? — беззаботно промычал бастард, отхлёбывая из чашки дурацкий шоколад.       — Вы считаете, это разумно назначать меня прислуживать моему дяде, который лишил земель и титула моего отца?       — Думаете, он оскорбится? — поинтересовался Меринас всё так же беззаботно и сделал ещё глоток.       «Думаю, оскорблюсь я», — хотелось сказать, но Эми сдержалась.              — Вам-то отчего оскорбляться, Эминора Тадор? — будто прочитал мысли. — Вы же совсем кая я — выросли среди простых людей. Неужели теперь гордыня взыграла?       Он смотрел ей прямо в глаза своими безмятежными светло-зелёными глазами. Он совершенно не был похож на покойного короля. Он был похож на проклятую лису. И о, Эми ужасно жалела, что так и не научилась охотится на лис, когда милый её Вадек предлагал. Когда Вадек ещё был жив. Когда Меринас ещё не дал против него показаний о краже.       — Будет исполнено, Ваше Величество, — новая улыбка, очередной реверанс.       Эминора должна быть здесь, и всё же...       Найдётся ли человек несчастней, чем она?

***

      Это было очень, очень глупо — добровольно шагать в темноту. Даже не в темноту в привычном её понимании, а в колышущуюся завесу магии, что скрывала вход в заброшенные подземелья визидов. Том добился своего, нашёл их. Хозяева ушли, магия иссякла почти вся — остались лишь тускло светящиеся на стенах туннеля знаки, в которые повстанцы тыкали грязными пальцами, и несколько обвалившихся мозаик, до которых и вовсе теперь уже никому не стало дела.       Все эти люди весьма нечистоплотны и невоспитаны, как на вкус Роака. Если человеку даётся шанс познать прекрасное, прикоснуться к следам давно ушедших эпох — разве не должен он шансом воспользоваться? Созерцать. Не разбрасывать по мраморным полам пришедшее в негодность тряпьё, не предаваться пьянству… не мочиться по углам, когда есть места для того отведённые. Один раз Роак и вовсе чуть не наступил на трупик птицы. Разве можно было ожидать от безграмотных крестьян чего-то иного? Но Роак отчего-то ожидал. Хотя бы в душе тех, кто борется за свободу, могло для разнообразия поселиться немного благородства.       Роак находился здесь уже какое-то время: точнее сказать он не смог бы — в подземельях нет ни солнца, ни звёзд. Он не ведал о существовании этого места и уж тем более не собирался сюда приходить. Роак по своей воле вообще бы не вышел из дома, дожидаясь вестей из дворца. Зачем бы ему? Вариров в городе теперь почти не было, а тем, что остались во дворце и окрестностях, врываться явно не было нужды. Вот только Том оказался упрямым. И весьма убедительным. За каких-то четверть часа ему удалось изменить состояние Роака от почти позабытого спокойствия до абсолютно беспочвенного беспокойства. Воистину беспочвенного. Жаль, это стало ясно уже после.       В подземельях ютилась сырость. Спёртый воздух раздражал горло, откуда-то вечно доносился многократно отражённый туннелями звук падающих капель. На каменной кладке мерцали древние охранные символы, едва-едва освещая обвалившиеся стены и загаженный пол. В большом зале горел костёр. Огонь плясал лениво, лица собравшихся вокруг него почти всегда оставались в тени: только неясные очертания виднелись, да глаза сверкали отблесками. Люди наигрывали на пастушьей дудке, подвывали нестройно и хохотали, хохотали заливисто, так, что рассеянный свет костра превращал их лица в причудливые маски чудовищ. Темнота и сама была зловонным чудовищем, готовым поглотить любого, кто к ней не привык.       Роак привыкнуть и не стремился. Ему не нравились эти люди — то и дело громко спорящие, вечно что-то отнимающие, чуть что вступающие в драку. Он гораздо охотнее говорил с детьми. Их костерок горел в небольшом закутке, обложенном остатками мозаики. Кое-где угадывались позеленевшие солнца и смутная фигура одной из Праматерей, указывающая на небо, но большей частью мозаика потемнела и осыпалась. Дети сидели на покрытой рваной мешковиной соломе. Были здесь и трёх-четырёхлетки, тонущие в подобранной не по размеру одежде и завороженно глядящие на огонь, и почти что взрослые, лет по двенадцать-тринадцать, рисующие на древних стенах псов и птиц с помощью света и сплетения пальцев. А ещё была девушка по имени Бут, на вид немногим старше его Эми, костлявая, чумазая, в замызганном переднике с вышитым гусем. Дети исчезали и появлялись у костра снова, принося с собой запах мира наверху: цветов, солнца и железа; а Бут следила за оставшимися, варила им похлёбку на костях и каких-то листьях, учила печь в углях картошку, когда та доставалась, пару раз даже приносила мясо от большого костра, громко и презрительно фыркая, когда Роак начинал рассказывать очередную свою историю.       Дети исчезали и появлялись с листьями и ветками в спутанных волосах. Донельзя скудными запасами еды взрослые делились отчего-то без возражений. К ершистой Бут, единственной в подземельях деве, никто и никогда даже пальцем не притронулся. Это смущало ум.       Роак рассказал почти всё интересное и подобающее для слушания детей и отвечал теперь лишь на их редкие вопросы. Он всё явственнее с каждым пробуждением чувствовал голод и ощущал тревогу, не находя у огня очередного мальчишки. Он следил за тенями, движущимися на границе света, но это не давало никаких ответов. И тогда он всё же решил уйти. Просто последовать за одним из ребят на волю, к солнцу… Домой. Роак не знал, как давно его нет в городе. Может статься, весть из дворца уже приходила, но не достигла его. Может, ещё немного и станет поздно, шанс, один единственный шанс вернуть Эми будет упущен. Роак понимал, что должен выбраться, но вместе с тем так сильно, невообразимо сильно боялся решиться!.. За что ему всё это?       Тома, которого Роак пытался найти, чтобы вернуться наверх, он отыскать не мог. Но должен был. Он должен был сделать это сегодня, чтобы не дать себе времени передумать.       Роак встал и, содрогаясь от дурных предчувствий, на негнущихся ногах последовал за юркой низкой фигуркой в холодную и липкую от влаги темноту. Мальчишеское лицо то тут, то там проявлялось в отблесках большого костра и свечении древних символов. Он нырнул в один из множества коридоров — совсем незаметный, низкий и узкий, и Роак, помолившись Праматерям, протиснулся следом.       Там воздух оказался неожиданно тёпел и сух. Там вместо въедливого звука падающих капель что-то время от времени разозлённо шипело и огрызалось оглушающим металлическим звоном. Там кто-то говорил, и чем дальше шёл туннель, чем ближе становилось смазанное красноватое пятно выхода, тем сильнее Роак убеждался в том, чей это был голос.       — Сюда давай, на край. Трижды… — Металл громогласно взревел. — Стой! Ты чего, счёт не знаешь?!       — Прости, Том… — откликнулись басом.       — К чему теперь мямлишь? Гляди как погнул, криворукий! Ух, Ян бы тебя за такое...       Отброшенный металл звякнул о каменный настил.       Мальчишка вывалился из туннеля, отряхиваясь:       — Я тута. Куды шлёпать?       Наконец, показался Том. Обнажённый по пояс, худой, бледный, потный и заляпанный сажей. Лицо его поросло уже небольшой бородой, удлинившаяся тёмная чёлка практически закрывала шрам, глаза ввалились и едва-едва поблёскивали за нею.       — К главным воротам, — сказал он, вытирая шею грязной тряпицей. — Бастард требует лордов присягать. Скоро из пределов понаедут на пир.       — Твари пузатые. Жрут, пока народ мрёт, — возмутился сбоку бас.       — Чего брать? — поинтересовался мальчонка, от скуки раскачиваясь с носка на пятку.       — Что плохо лежит, а то не знаешь. Богини велели делиться, — отозвался Том устало и натянул рубаху.       Роак всё ещё сидел в узком лазе у границы тени и света. Казалось бы, пора выйти и завести разговор. Разве не хотел он найти Тома, чтобы тот вернул его домой? Хотел. И всё же по телу противным холодком расходился страх. Праматери! Да разве должно быть ему дело до планов повстанцев? Не считал же он, старый наивный дурак, что те здесь просто прятались, сохраняя свои жизни? Нет, конечно же нет: они всё ещё надеялись победить... И, кажется, в погоне за эфемерной свободой совсем обезумели. Том обезумел.       Мальчонка, бросив здоровенному светловолосому подмастерью что-то весёлое и получив за то увесистый подзатыльник, полез обратно в лаз. Выбора у Роака не было: пришлось вывалиться навстречу пред удивлённые взгляды мальчика и его старших товарищей.       — Господин Тадор? — зачем-то уточнил Том. Лицо его мрачно вытянулось, не предвещая ничего хорошего. — Пратт, на сегодня заготовок хватит, пока можешь отдохнуть. Тилем, ты знаешь, что делать.       Мальчонка наконец отошёл от испуга и, коротко кивнув, нырнул в темноту. Здоровяк пожал плечами и скрылся в боковом проходе.       Том приземлился на каменную скамью. Хлопнул по ней ладонью, садитесь, мол. Бледное лицо, залитое потом и отсветами кузнечного огня, само будто бы было отлито из металла. Ни один мускул больше не дрожал на этом стальном лице. Ни капли неуверенности или сомнения не осталось в голубых глазах.       Ноги Роака подкосились, и он рухнул на предложенное место.       — Что беспокоит, господин Тадор? Мои задирают?       — О, нет-нет. Они весьма, весьма милы…       «Насколько позволяет им происхождение», — добавил Роак про себя.       — Голод мучит, значит? Это у всех, ничего не поделаешь. — Роак в ответ покачал головой. — А что тогда?       А ведь он стал совершенно спокоен, этот Том. Его движения приобрели размах, его голос — твёрдость и… безразличие. Этот Том больше не жалел случайно встреченного на рынке старика, а хотел лишь отвязаться от него, дабы вернуться к делам насущным.       Какая разительная и страшная перемена.       Глаза защипало совершенно неуместной обидой, но Роак проглотил её. Да-да, обижаться незачем — оно даже хорошо, если Тому и вправду плевать. Это значит, он не станет держать, он отпустит на волю, наверх, в город, домой… к Эми.       «Знаете ли, меня беспокоит моя неволя», — едва не сорвалось с языка. Том нахмурился, готовый слушать, но Роак так и застыл с открытым ртом. И прежде, чем в его слабое сердце снова запустил свои когти страх, прежде, чем острый когда-то ум напомнил о благоразумии, он выпалил на одном дыхании:       — За что же… Что же такое твориться, Том? Как… Зачем… Как могли вы спрятаться за детей, маленьких, безвинных и неразумеющих… Спрятаться… А их…       Том молчал. Молчал секунду, вторую, третью. Огонь неспеша угасал, не скрывая больше болезненную бледность кожи под шрамом и отросшей спутанной бородой. Дыхание клокотало в его горле. Глаза сверкали зло. Он поднялся, а Роак отпрянул, теряя равновесие и закрываясь от удара. Но удара не последовало.       — Думаете я глуп, думаете позволю? Думаете я убийца?! — прикрикнул Том. Голова резко и вопрошающе дёрнулась к напряжённому плечу. Но взгляд его уже через мгновенье просветлел. Том сел обратно, не замечая чужого испуга. Грязные пальцы зарылись в спутанные волосы, из впалой груди вырвался вздох. — Я не сам это придумал. Моим людям надо есть. Равентенцы прибьют каждого, кто крадёт, но не ребёнка. Их законы запрещают трогать детей.       — Не сами придумали? А кто же?.. — Ответом Роаку послужило лишь тяжёлое молчание. — Разве они должны? Они же… они же дети, Том…       — Точно. Вы такой из себя учёный, вы всегда правый. Вот и скажите-ка, как ещё прокормить эту ораву? Давайте!       Он снова уставился на Роака в ожидании. Только чего ждал? Ответа, совета, извинений? Опальный лорд не мог дать ничего из этого. Не будь он таким наивным в свои шестьдесят один, то скорее всего даже согласился, что иного выбора нет и для выживания нужно пойти на столь бесчестный риск. Но Роака воспитали добрые и сытые люди в надёжном замке.       В каменном плену кузни всё ещё горел огонь. Том ковал оружие для своей армии. Дети воровали не только еду, но и металл, должный послужить в новом бессмысленном побоище.       — И всё-таки вы правы. Никто кроме вас не напомнил бы. Да. Что бы не говорил этот... мы не можем просто сидеть тут, как крысы, — Том встал резко. Лежавший до того на дровах изодранный шерстяной плащ устроился на худых плечах. — Пойдёмте, господин Тадор. Вам тоже надо слышать.       Они пошли иным путём, не через маленький круглый лаз, а через простой коридор, ничем не отличающийся от прочих в визидских подземельях, разве что, сравнительной чистотой да большим количеством уцелевших мозаик на стенах.       Повстанцы оставили свои места возле костров при приближении предводителя, зашелестели оживлённо голоса. Ужели? Час пришёл? Появился план? Они ждали этого слишком долго, всё время своего здесь пребывания, на самом деле, и теперь гомонили с восторгом, настороженностью и неверием. Роак же остановился в отдалении. Настроение толпы он улавливал отстранённо, самым краешком сознания. Праматери, да, ему было жалко детей, но это с самого начала его не касалось. С самого-самого начала. Он просто хотел домой.       Том легко запрыгнул на высокую деревянную коробку, призывая к тишине парой хлопков в ладоши. Все взгляды обратились к нему.       — Признаем, друзья. Если старые богини и были когда, то ушли. Остался голод. Остался злой ветер в домах. Осталась несправедливость. Не важно, сколько у короля ума. Не важно, доброе ли сердце. Мы должны служить!..       Громкие слова пришлись толпе по нраву: бедняки загалдели одобрительно. Стоящий ближе всех к Роаку облысевший и босой усач в грязно-жёлтой рубахе и закатанных штанах счёл своё мнение очень важным и потому заорал во всю глотку, в попытке перекричать товарищей:       — На юге, слышал, ещё какой-то новый король есть! Того брат, что нынче! Дерек… Мерет… Денет?       — Ишь как расплодились! То ни одного, а то повыскакивали! — проворчали рядом.       Роак взмолился чтоб ему послышалось, но он на всякий случай уточнил:       — Прошу прощения, Демет?       — Во, да, этот! — усач хохотнул и хлопнул Роака по плечу. Тот скривился.       Бред, бред, бред. А если?.. У Демета и вправду волосы рыжие, пусть светлые, и сложение, кажется, крепкое, как у почившего короля Файсула. Глаза вот только голубые, материнские… И его искали, кажется. Вариры в ту самую ночь и искали. Неужели?..       Роак запоздало отметил, что толпа поутихла, глядя теперь на него.       — Знаете этого Демета, Тадор? Говорите про него! Добр он, умён?.. — Том обращался к нему, но смотрел на своих людей, на их лица. Проверял, что они об этом думали. Но те не думали. С чего бы им? Демет — незнакомец, а оттого людям с головой на плечах казался ещё более опасным, чем его брат. — Господин Тадор молчит, друзья… — Том задумчиво почесал заросший подбородок, на мгновение устало прикрыл глаза. И заявил неожиданно резко и отрывисто: — А мы не будем.       — Чего удумал, главный?       — Скажи нам, Меченый Том! Скажи!       Том улыбнулся почти грустно, а в огромных зрачках отразилось пламя костра, неуместно оттеняя их весельем.       — Никому из простых не напялить корону. Но зачем она, для чего? Ширпотреб. Века правили Вордеры, а людям всё хуже…       — Меченого Тома в короли! — прервал его чей-то выкрик.       Том на это лишь махнул рукой и поморщился.       — Не нужны короли вольному! Черёд людей править!       — Порешить королей! Прикончить королей! — тут же переменилась толпа.       И они действительно были готовы это сделать. Легче всего найти виноватого. Проще всего поверить, что жить мешают злые короли, что достаточно лишь устранить досадное препятствие — и свалится всем счастье наградой. Но счастье не так добывается. Падут одни — возвысятся другие, и никогда не настанет тех чудесных времён, когда люди будут настолько равны, что не смогут больше переложить на кого-то ответственность за свои поступки.       Ведь не все тогда на коронации погибли от равентенского меча. Роак был полностью уверен лишь насчёт пары десятков ближних к королю мужчин, что бросали камни. Двадцать — по одному на каждого из воинов. Остальных же, в том числе женщин и детей, за которых повстанцы с пеной у рта клялись отомстить, скорее всего, затоптала сама толпа, безумная от страха. Их восстание было бессмысленно и стоило слишком многих жизней. Это всё было в высшей степени неправильно.       — Извините… Дайте слово!       — Слушайте господина Тадора! — повысил Том голос.       — Спасибо, благодарю, Том… — Роак неловко кашлянул, не зная с чего бы ему начать. Если он скажет о коронации — не услышат. Может… Может, если попытаться предостеречь? — Народ, простые люди… Уже ведь пытались. Дважды, если моя память не вздумала подвести… Печально, печально с памятью… моей. То было дважды: сначала после гибели первого из королевского рода, затем при мудрейшем из королей, будь вечен его покой, Сотейлере I. И… И ничего! Мятежники повержены, любезные, а короли… Правят. Вечно править станут... Не слышали? Любого, кто вздумает поднять меч против правящего короля, ожидает ужасное, ужаснейшее проклятье!       Том пожал плечами.       — Мы люди простые, нам не понять. Что не сделали мертвецы, сделают живые, пока голод не прикончил.       — О, разрушат королевство, вы имеете в виду?.. — вырвалось у Роака ехидно. Том похолодел. Он спрыгнул с коробки и направился прочь. Контуры его медленно размывались во тьме. — Том… — Роак дёрнулся было следом, но толпа не пустила. — Том, вы так умны! Вы помните Клейна, вы же не могли позабыть такое! Вы сейчас совершите то же! Вы поведёте людей к гибели! Они опять погибнут напрасно!       Том, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Я не веду их в бой прямо сейчас, вы чего? Да и я не Клейн. Клейн хотел трона. Со мной они бьются за свободу. Я думал, хоть вы поймёте разницу.       — Том… Что, если придёт геранис? — снова начал Роак, но тот самый облысевший усач, что ещё недавно дружелюбно хлопал его по плечу, теперь небрежно отпихнул на грязный пол.       — Меченый Том сказал своё слово, старик!       — Не мешай правде, старик!       — Он старшому не нать, может, его... того?       Роак часто замотал головой, отползая. Спина упёрлась в камень стены. Глупый, глупый наивный старик. Благородные повстанцы… А он ещё сетовал на грязь и равнодушие к искусству.       — Да не трожьте его, — всё же вмешался Том тихо. — Уведите в город. Он просто старый трус из знати, свои его не признают, деньги он промотал, он никак не сможет нам навредить.       Роака поставили на ноги, но те, как часто бывало в минуты волнения, слушались плохо. Он падал, его поднимали. Он проходил пару шагов и падал снова, вырывая из уст своих провожатых недовольное сопение и проклятья. И дойти до выхода из зала им так и не удалось.       В колышущийся свет костра нырнул недавний мальчишка, Тилем, кажется, его звали. Глаза на раскрасневшемся от бега лице горели воистину детским восторгом, губы то и дело расплывались в улыбке: мальчик любовно прижимал к себе пару ржаных буханок.       — Братцы! Братцы, живём! Братцы, ух, братцы… Хлеб!       Повстанцы обступили его со всех сторон, от дальнего костра понабежали маленькие товарищи. «А в мою сторону и не взглянули, — отметил Роак печально. — Оно и ясно, конечно, сказками сыт не будешь».       — Серомордые хлеб дают?       — Король даёт! — откликнулся мальчик.       Кто-то недоверчиво ткнул в одну из буханок пальцем, будто опасаясь, что она вот-вот исчезнет.       — Гриденский, кажись.       — За сколько?       — Задарма, задарма, братцы! — мальчик звонко рассмеялся. — Богатеи на присягу съехались, вот и даёт!       Вновь заголосили. Всё крепчающим потоком продвигались повстанцы к одному из туннелей, где, видно, начинался ход наверх. Роак, проводив пару десятков из них рассеянным взглядом, наконец понял, что у него точно нет иного выхода кроме как уйти.       Тоска кольнула в груди. Ему было жалко этих людей. Жалко потому, что он оказался прав, и славная война против королей, на которую те ещё непременно соберутся, стоит для них не больше буханки хлеба.       Взгляд вдруг наткнулся на Тома — тот сидел у костра совсем один, на том самом ящике, с которого ещё недавно воодушевленно вещал о свободе: голова его со спутанными каштановыми волосами опустилась ниже сутулых плеч, голубые глаза совершенно потерянно смотрели прямо на Роака.       — Уверены, точно уверены, что сами себе господин? Что сами решения принимаете? Что решения эти верны, и нет иного пути?.. Уверьтесь, прошу вас. Иначе... Они опять погибнут напрасно, — повторил Роак.       И, с трудом поднявшись, ушёл.       За ним последовали чьи-то тяжёлые торопливые шаги.