Право Кукловода

Все люди одно. Все их мысли, желания, чувства, Бесполезная жажда признания, жажда творить — За столетия так и не смог нас никто удивить. Знать людские умы — то скучнейшее в мире искусство.

Из гимна сарверинов

      Эмонрив. 9-е Прихода Бейтэ, первого месяца осени.       — Искусство воспитывает в людях добродетель, — произнесла леди Селма величаво. Трое учеников — полная девушка года на четыре старше Отины и мальчонка с девчушкой лет восьми, схожие, как две капли воды, вздрогнули от её голоса, крепче сжимая инструменты. — Искусство учит отделять прекрасное от безобразного и это именно то, что нужно нам сейчас, когда у власти оказались варвары-южане и Фендар с его убийцами…       Отина, притаившаяся в тени распахнутой двери, никогда не была глупой девочкой. Она сразу поняла, что «варвары-южане», по мнению местной леди, — её родичи равентенцы, а «убийцы Фендара» — наверное, её братик Фарин и Вайлер, потому едва удержала себя от протестующего выкрика. Селма была не права. Совсем, совсем не права!       Равентенцы дикарями не были. Равентенцы называли дикарями именно олдитов с их смешными законами, и поделом — убивать за воровство и задетую честь, как делали в Равентене, не то же самое, что убивать за «тыканье», пропущенный титул при обращении или недостаточно низкий поклон, как поступали в Олдленсе. Отина сама видела, когда они с братиком жили в Растеде: старый и заикающийся лорд Фейн приказал отрубить голову кожевнику только за то, что тот припал не на ту ногу и забыл снять шапку при приветствии. Это ли олдлендское милосердие? Или король-отравитель, напустивший солдат на толпу, больно милосердный?.. А уж искусство с добродетелью и вовсе не имело ничего общего: Фарин умел играть и на лютне, и на флейте, и даже чуть-чуть рисовать, хотя его промыслом было убийство. Совсем как-то со словами Селмы не вяжется, разве нет?       О да: Отина бы с удовольствием поспорила с леди. Отина спорить любила и умела, но в этот раз всё же прикусила язык: сарверины запретили обитателям замка трогать её, но разозлённая Селма вполне могла девочку просто-напросто выгнать из залы вон, а уходить не хотелось. Ей слишком уж нравилось следить за этой женщиной — изящной и статной, несмотря на небольшой рост и зрелый уже возраст, с гладкими и блестящими цвета шоколада волосами, возведенными в высокую причёску, с бледным, почти белым, лицом, высокими скулами и большими голубыми глазами, надменными… печальными. Отине казалось, Селма чем-то напоминает погибшую мать, хотя искренне полагала, что мама никогда не стала бы такой по-взрослому скучной и бесчувственно холодной. Ведь она была наполовину равентенкой, а равентенцам наверное и незачем скрывать свои чувства, если только то не сарверины.       Селма же скрывала под своим равнодушием и презрением к чужеземцам простой страх, какой Отина замечала порой даже в глазах всегда доброй к ней Лики. Страх перед варирами, перед сарверинами и даже перед простой девочкой из чужаков.       Будто одна только равентенская кровь превращала её в чудовище.       — Я сыграю вам ещё. Вслушайтесь, и не забывайте глядеть на ноты, — Селма гордо подняла увенчанную тяжёлыми косами голову, обратила взгляд к расписанному под звёздное небо узорчатому потолку Белой башни. А затем, строго осмотрев детей, приняла из рук слуги флейту и заиграла.       Мелодия была под стать музыканту: прекрасная, но сложная до вычурности. Пальцы быстро, мягко, нежно, почти невесомо порхали по кнопкам, голубые глаза сверкали торжеством. Отина не могла не признать мастерства исполнения, сама же Селма своим мастерством просто упивалась. Не зря же она сама взялась учить детей при том, что при дворе было четверо неплохих менестрелей — гордая слишком.       Видали они с Фарином одного такого гордеца на прошлой Ярмарке Кукловодов в Лейкхоле и песню эту слышали. Тому бродяге тоже чего повычурнее подавай, хоть и играл он на порядок хуже. Пальцы заплетались, дыхание прерывалось, разбавляя сложную партию фальшивым сиплым свистом, — а толпа хлопала. И Отина тоже хлопала — она маленькая тогда была и глупенькая. Потом, дурочка, ещё и Фарина тянула за полу серого плаща — просила научить её так же. Братик на это только щурился смешливо и кривил набок губы.       «Ты не научишься, Ти, пальцы скорее онемеют и отвалятся, — сказал он тогда после привычного щелчка по носу. — Да и на кой миртс? За этой мишурой самой музыки не слышно. Ну-ка, попробуй напеть. Получится?»       Отина пробовала, но не получалось, и Фарин хохотал, небрежно отражая атаки её маленьких проворных кулачков. А потом попробовал сам вывести и вывел: да не просто мелодию, а песню на тот же мотив. Простую, на незнакомом языке, и всё же величественную и наполненную светлой грустью.       «Красиво. Что это? — спросила, как только затих хриплый голос. — Мне нравится. Научи!»       Фарин резко остановился. Положил руки ей на плечи, несильно, ободряюще будто, сжал. Улыбнулся тепло — но в серых с зеленью глазах тускло поблёскивала тоска.       «Всё что угодно, Ти. Только петь её нельзя, ясно? Наигрывай, сколько твоей капризной душонке угодно, но не повторяй слов. Боги кровожадны. Ни к чему их подзывать старой молитвой».       Где-то сейчас братик Фарин? Наверняка уже ищет того жуткого Фендара, чтобы снова помог её спасти… Хоть бы не успел.       Отина поморщилась. Старшая дочь Селмы вывела мелодию неверно, но приятно, младшие знатные детки путались и фальшивили, пытаясь повторить за матерью сложную партию. Та лишь качала головой так, что подрагивали тяжёлые серьги, и отмахивалась от бесплодных попыток изящной ладонью.       Отина окончательно заскучала без внимания и погрустнела от мыслей о брате, и рвалась помочь, а порывы, тем более добрые, пресекать — не дело. Так не пойдёт, они же так ничему не выучатся!       — Им сложно сразу, надо основу сначала. Дай мне, я покажу. — Она подошла было и протянула руку за отложенной на высокий табурет флейтой. Но леди Селма шлёпнула болезненно по пальцам. А затем отступила на пару шагов, боязливо косясь.       — К нам следует обращаться на «вы», девочка. И только когда спросят, — процедила леди и грозно сверкнула голубыми глазами.       — Я хочу помочь, — бросила Отина. Взгляда она отводить и не думала, не понимая своей вины.       — Предлагай помощь своим родичам. Я прекрасно справляюсь сама.       Младшие дети состроили плаксивые рожицы и хотели было поспорить — девчонка-чужачка была им, видно, любопытна — но мать строго зыркнула исподлобья, а Отину отправила прочь небрежным указанием на дверь.       Отина подчинилась не сразу. Долгие мгновения глядела на бледное лицо, примечая редкие следы седины в тёмных волосах, морщинки вокруг глаз, возле носа и губ…       — Ты меня что, не слышала? Уходи отсюда. Вон. Не приближайся к моим детям больше. И чтоб я не видела тебя больше ни здесь, ни в Алой зале. Ещё не хватало, чтоб ты всех просителей распугала.       Грубая, очень грубая леди.       «Они верят, их жизнь тем ценнее, чем чище род и тяжелее карманы, что шёлк и драгоценности прочнее доспеха. Глупость, да? Но ты будь снисходительна к дуракам. Делай по-своему, да только не в открытую. В открытую опасно, пока твой золотой доспех тоньше их, а вместо полка прихлебателей за спиной — только я», — говаривал когда-то Фарин. И прав был, разумеется.       Потому Отина возмутилась про себя, но вслух не сказала ни слова. Лишь склонила голову в знак деланого почтения и поспешила вон.       — Вейра с Вигоном сами вечно за ней ходят, матушка. И меня не слушают, хотя я так и думала, что вы не одобрите, и им тоже говорила, что не одобрите! Много раз говорила, матушка! — полился сладко и высоко голос старшей дочери.       — Ябеда! — взвился детский голосок.       — Акриста — крыса! — вторил чуть пониже второй.       — Тишина! — повелела леди Селма.       Все голоса затихли за преградой закрытой за спиной двери.       Отина вздохнула. Сжалась от давящей прохлады древних камней и нарочито легко, с простенькой деревенской песенкой двинулась по коридору к Зелёной башне. А то зябко тут слишком без песни.       Странное место. Новур-тал, младший сарверин, рассказывал, будто этот город когда-то назывался Вэстмрэк и выстроен был равентенцами. Рассказывал, будто и замок тоже они построили — тёмный, простой, некрасивый, но мощный, а олдиты своей «любовью к цацкам» и верой в «лживых богов» всё только попортили, достроив к старому фасаду «сладкие до уродства» Башни Праматерей.       Отина недовольства сарверинов понимала. Но ей башенки, собранные из цветных камней, украшенные внутри росписью и витражами, наоборот, очень нравились, а вот старые равентенские постройки, их соединяющие, скорее пугали. Узкие тёмные холодные коридоры, что даже многочисленные ковры и гобелены ничуть не делали теплее, узкие бойницы, почти не пропускающие солнца, багровый свет факелов… Независимо от того, на каком Отина находилась этаже, она всегда чувствовала себя здесь словно в темнице.       Шаги становились быстрее, свет факелов сливался в неровную рыжую нить, песня быстро позабылась. Казалось, кто-то спешил следом, но, когда Отина застыла у входа в Зелёную башню с дыханием, клокочущим в горле, и оглянулась, — она никого так и не увидела.       — Не бойся. Это an-hot — души потерянных — ходят по старым залам, — раздался позади, из-за беззвучно приоткрывшейся двери башни, скрипучий голос.       Отина чуть не подпрыгнула на месте от неожиданности, но быстро смекнула, что произошло, и почтительно склонила голову перед сидящим в центре залы.       — Дар ан, нис новур-тал.       — Глупая девочка. Головы ни перед кем не склонять, нисом того, кто не входит в высший совет, не называть, по коридорам не бегать, — бесцветно напомнил сарверин. Однако голос немного оттаял, стоило лишь вновь приметить чужой испуг. — Проходи, — сказано было уже многим тише и мягче.       Сарверинов в Самоцветных башнях жило двое. Другой, вишур-тал был тем ещё мерзавцем, Отине он не нравился. Во многом оттого, что ему самому не нравилась Отина. Он то и дело отмечал, что равентенка всего на четверть, да ещё и воспитанная апталами — уже не равентенка вовсе, и приказы, её касающиеся, отдавал слугам с большой неохотой. Был то и внешне человек не симпатичный — лет пятидесяти, коренастый, с широким, вечно блестящим от пота, как олово, и изборождённым морщинами полным лицом, крючковатым носом и головой, почти лишённой седых волос.       Этот же, новур-тал, был молодой, едва ли старше Вайлера, длинный, с длинным лицом, длинным носом и длинной косой, что спускалась немногим ниже плеч. Не сказать, что он испытывал к Отине тёплые чувства, но она была ему хоть немного интересна. Говорил младший сарверин отстранённо и строго, но говорил, а не проходил мимо, даже не удостаивая взглядом. Иногда он даже рассказывал что-то интересное о своей (её?) родине, а это перед отправкой в Равентен дорогого стоило.       Отина послушно проскользнула в залу и уселась за длинный обеденный стол всего через одно место от сарверина. Поболтала немного ногами, что чуть-чуть не доставали до пола. Покосилась на сваленные в беспорядке бумаги, исписанные почти не понятными ей равентенскими знаками.       — Это что? — спросила она и без задней мысли протянула руку к одному из листов.       Новур-тал молча и небрежно придвинул стопку ближе к себе и предупреждающе зыркнул исподлобья: не лезь, мол, не в своё дело.       — Извините.       — Равентенцы на словах не извиняются, а до дел не доросла, — ответил на это новур-тал и сморщил нос.       Отина подумала было, что из-за неё, и хотела возмутиться, но неживой взгляд стёкол-глаз снова обратился к таинственным бумагам. Она любопытно вытянула шею и прищурилась, пытаясь вспомнить звучание странных букв:       Ʇ∩+X∩ЬǤUŤ ḞU Ʇ∩ Łↀ ĜↀᏔH∩ЬꞱ∩+ ▪       Первое слово открывалось неоконченным крестом «трэп», затем шла похожая на врата «ан», затем — уже чёткий крест «лэс»… Память, чуть-чуть ожившая, вскоре помогла составить оставшиеся символы в «хапкуд» — тал-ха-пкуд. Два первых корня Отина знала, а вот третий видела впервые.       — Что такое «талхапкуд»?.. Кто такой, — быстро исправилась, вспомнив, что «тал» — это всегда какой-то человек.       — Кукловод.       — А что за…       — Нечем заняться у апталов? — перебил новур-тал, снова таращась на неё этими своими неживыми глазами. — Ты же за леди ходила. Надоело?       «Она прогнала меня», — чуть не вырвалось. Но Отина промолчала и кивнула. Сарверины запретили местным обижать её и за непослушание наверняка могли наказать красивую леди, а этого совсем не хотелось. Леди ведь сама по себе не плохая. Просто для людей в «золотом доспехе», должно быть, слишком непривычно и больно — бояться за свою жизнь, а Отина со своей чужеземной кровью слишком уж напоминала причину их страхов.       — Мне сразу было не очень интересно. Я хотела только флейту, чтобы поиграть. Но лишних флейт там нет. Жалко, но ничего страшного. Я хорошо играю, честно-честно, и ничего не забуду.       В стёклах-глазах новур-тала, что по задумке должен был теперь отстать, отчего-то наоборот тускло зажёгся интерес. Он оставил бумаги и чуть развернулся в её сторону.       — Ты играешь музыку? И что, в Равентене тоже будешь играть? — Уголок сухих губ нервно дёрнулся в подобии улыбки. — Знаешь «Lum fi bey», «Talania smafta», «Ger smof fe Gernis», «Nov, fesh, vish»?       Отина почесала лоб. Слова на родном, казалось бы, языке с непривычки всё ещё резали слух.       — Знаю равентенский гимн. Меня брат научил. — Брови младшего сарверина едва приподнялись в неясном выражении, и Отина, приняв то за неверие, поспешно зачастила: — Ал-ха-ан-фе-тур-ме-стес…       — Ал ха ан фэ тунц мэр стэс, — прервал новур-тал с чуть заметным недовольством и развернулся назад к своим бумагам.       — О… — ничуть не смутилась Отина. — Это многое меняет. Слова «тун» я не знаю, а «тунц» — это цифра какая-то, правда?       — Петь и играть — плохая работа в Равентене. Плохо петь и играть — смертельно опасная. Придумай другое дело, пока ты здесь, — заметил он как бы между прочим, уже пробегая взглядом по отвратительно угловатым и резким буквам письма.       — Почему опасная? — не могла не спросить Отина. Но новур-тал был сегодня не в том настроении, чтобы удовлетворять её любопытство. Он и не думал отвечать, зал пустовал, ноги, лишённые опоры, немного подустали, и Отина решила пройтись и осмотреться.       Камень, издали казавшийся цветным и ярким, при приближении оказался всего-то серым с зелёным отливом, витражи были мутноваты, узоры, выведенные золотистой краской, уже порядком истёрлись, а развешенные тут и там по круглой комнате гобелены с белой четырёхконечной звездой на синем фоне пахли пылью. Зато из короткого коридорчика, ведущего к кухне, пахло хлебом и тушёным мясом. Приятно, в животе аж заурчало.       — Звезда — герб Бейвов? — прокричала Отина сарверину. Ответа не последовало и на это, разве что, эхо вернуло ей приглушённый обрывок фразы.       Она оглянулась и, застав сосредоточенную спину новур-тала на прежнем месте над бумагами, тихонько направилась по запаху, чтобы перехватить чего-нибудь вкусного до обеда. Но в проёме влетела в женщину.       Грузная, блеклая, с дряблым, пятнистым от неровного загара лицом и тонкими, посеревшими от времени волосами, что вырывались из-под чепца клоками паутины, та лишь покрепче перехватила поднос с посудой и глянула на Отину устало из-за тёмных мешков бессонницы.       — Осторожно, — сказала.       — Извините, — ответила Отина, привычно ничего в это не вкладывая и беззастенчиво разглядывая служанку.       Женщина будто не заметила и спокойно, чуть сгорбившись, двинулась к столу. Устроила там свой поднос.       — Доброго дня, господин сарверин. Щас кушать пора. Коли других приказаний нет, пожалуйте бумаги убрать и ждать обед.       — Дела обеду не мешают, — отозвался новур-тал, не отрываясь от своего занятия.       Служанка стала степенно раскладывать приборы. Новур-тал покосился на подложенные ему недоверчиво, но промолчал. Отина воровато огляделась и схватилась за свои, молясь всем банши с Энвагом во главе, чтобы обед принесли до прихода старшего сарверина, и она смогла наконец перехватить немного супу и не есть руками второе… Не вышло. Пришёл, мерзавец.       Служанка ушла с подносом на кухню, а из большого коридора послышались голоса. Старший сарверин, вишур-тал, одной рукой распахнул тяжёлые дверные створки и не менее тяжёлым шагом направился к столу, поблёскивая лысиной и тонкой кольчугой под синими одеждами. За ним семенила длинная и худощавая служанка, нелепая в заштопанном чепце и слишком широких для неё юбке с рубахой, и что-то не слишком настойчиво повторяла.       — Всё сказано. Мои приказы должны исполняться и без ведома ваших господ, — выдал вишур-тал и рухнул на свой стул, аккурат между Отиной и своим учеником. Приподнял брови, пожевал губы, отчего многочисленные морщины заходили на полном сером лице почти что волнами. Ногтем отодвинул от себя ложку. — Унеси. Равентенцы берут нож только чтобы драться. И поторопи кухню.       Нелепая служанка спешно и неловко сгребла приборы сарверинов в охапку и с поклоном поспешила прочь.       — И у девчонки, — добавил вишур-тал, заставив вздрогнуть.       Девушка с опаской, не поднимая головы, вернулась и тихонько придвинула к себе и её приборы. С этой всей робостью и несуразностью показалось ненадолго, что это добрая Лика, но что бы ей тут делать? Вайлер специально оставил её в повозке: чтобы не казнили, наверное.       Вторая служанка скрылась там же, где и первая, и Отина тотчас о ней забыла. Слух снова резала грубая равентенская речь: сарверины спорили. Спорили, к слову, неправильно: без азарта и настоящего желания что-то доказать. Но она всё равно прислушалась на всякий случай. Фарин говорил, что любое знание может пригодиться.       — Какое нам дело, тэ? Пусть ест, как хочет, — заметил младший.       Отина чуть не подпрыгнула на месте. Вот! Даже новур-тал не понимает, что от неё хочет этот жирный старикан! Кому она плохо делает, когда ест приборами?       — Ты прав. Когда она достанет оружие за едой в Равентене и её неправильно поймут — это будет её проблема. Но пока проблема наша, — заявил старший, уже привычно на неё не глядя.       — Нож ещё похож, ну и вилка немножко, а ложка — точно не оружие! Иначе мне брат бы про это сказал. Он меня учил. — Отина состроила смешную рожицу. Вишур-тал всё равно не заметит, а вот новур-тал может и смягчится чуть-чуть.       Вишур-тала как-то странно передёрнуло. Новур-тал же вновь пытался улыбнуться и пояснил вкрадчиво, будто сказку читал:       — Ложкой можно проникнуть под глазное яблоко и, даже не вынимая из глазницы, повредить мозг.       — А, тогда понятно. Это многое меняет, — улыбнулась Отина, довольная вниманием. — Сарверины хорошо знают, как человек устроен, правда?       Новур-тал открыл было рот, чтобы ответить, но вишур-тал вскинул руку в резком предупреждающем жесте, веля молчать.       — Не поощряй её разговоры на языке апталов. Делай вид, что не слышишь и не отвечай.       — Но я ничему не научусь, если не учить, — рассудила Отина и вновь заулыбалась от собственного остроумия.       Вишур-тал вдруг обхватил её руки своими короткими шершавыми пальцами и рывком приблизил к себе, так, что её глаза оказались прямо напротив его — прозрачных, неживых. Улыбка с лица мигом сползла. Запястьям от крепкой хватки было невыносимо больно, взгляд старшего сарверина пугал… и завораживал. Нужно бы вырваться, оттолкнуть, убежать, а не получалось. Даже просто захотеть это сделать — не получалось…       — Ты ничему не научишься, если будешь с этими дикарями. Они тебя камнями забьют, пусть даже в тебе их крови больше, чем нашей. Посмеёшься тогда, девочка! Что, оставить тебя здесь? Хочешь здесь на корм псам пойти или всё же будешь в Сартоке зверушек гераниса с рук кормить?       — В с… Сартоке… — насилу пробормотала Отина, внутренне содрогнувшись.       Смерть её не пугала, у неё просто-напросто не получалось представить себя мёртвой. Но если её не заберут вовремя — за ней точно придёт Фарин, и будет плохо… Ему плохо. Пока равентенцы, наверное, думают, что это Вайлер её скрывал, или даже Бех. А тех всё равно казнят: какая разница — за измену или по стисмитару? Пусть и дальше так думают, пусть её братика не трогают, пусть он не успеет к ней и не разубедит их.       Нужно вести себя хорошо.       Вишур-тал сощурился. Тихим, гладящим по костям голосом приказал: «Отина Мот. Всегда говори с нами только на рависе», после чего наконец отпустил Отину и в ожидании уставился на проём ведущего к кухне коридорчика.       — Пять, — отметил небрежно новур-тал и наконец оставил свои бумаги.       — Пять, — подтвердил старший сарверин. — Это унизительно — продолжать считать, когда на севере все уже ходят с медальонами.       Отина тут же отодвинулась подальше и принялась растирать запястья. В голове склизкими жирными червяками вертелись не её, навязанные мысли, вызывая головную боль и срывая дыхание. Мерзость. Даже есть почти уже не хотелось, хотя с кухни как раз понесли разное мясо, гарниры и супы, которые вишур-тал называл «помоями для бродяг» и есть, конечно же, запрещал.       Под взглядом младшего сарверина Отина всё же наложила себе в тарелку печёной картошки. Тот кивнул одобрительно.       Вскоре появилась и леди Селма. Выглядела она странно. Неестественно прямая осанка, задранный гордо до неудобства подбородок… И камни. Десятки разноцветных драгоценных камней горели в диадеме, сияли в ожерельях, браслетах и нанизанных на тонкие пальцы кольцах, хотя ещё меньше часа назад сдержанную красоту леди оттеняли одни только серьги. Дети во всем пытались походить на мать в походке и манерах, но выглядели скорее глупо. Тем глупее, что не скрывали своего страха и таращили глазёнки, проходя мимо сарверинов к своим местам.       На уже приступивших к еде равентенцев Селма глянула с неодобрением. На миг показалось, она даже сделает замечание, но этого не случилось: леди лишь величаво опустилась на стул и нацепила на лицо холодную, презрительную почти, улыбку.       — Доброго дня, господа, — прозвенел её голос.       Сарверины даже взглядов не подняли от своих тарелок.       Отина хотела было тоже поздороваться, решив, что безразличие равентенцев расстроит хозяйку, но Селма переглядывалась с детьми и тихо торжествовала. «Видите? Дикари», — плескалась правота на дне её голубых глаз.       Грубая леди.       — Пока мы ждём моего сына, господа, могу я поинтересоваться вашим самочувствием? Вам нравится в Эмонриве и Самоцветных башнях? Вы не скучаете, ничто не тревожит у нас в гостях?       Смешная. Леди Селма будто хотела преподать своим детям ещё один урок. Чтобы посмотрели, как держать «золотой доспех», чтобы поняли, как важны манеры, усвоили, что никакие равентенцы маленьким знатным мальчикам и девочкам ни чета и ничего дурного сделать не смогут. Или, может, она просто себя пыталась успокоить.       Но сарверины молчали. А когда подняли наконец глаза, те были не холодные даже, а совершенно бесчувственные. Отина вжала голову в плечи, уже догадываясь, что последует.       — В гостях? Нет, мы не в гостях. Вэстмрэк — наш город, а Анцток — наш замок, — отчеканил вишур-тал.       Отина села ровно, почувствовав на щеке чей-то требовательный взгляд.       Леди Селма перед ней сидела в напряжении, оправляя зачем-то кружева на рукавах и делая маленькие совсем, поверхностные вдохи.       — Прошу прощения?..       — Это ты здесь в гостях, Бейв. Знай своё место. Иначе придётся «посчитать» немного, — понизил вишур-тал голос. — Мы зря «считать» не любим, особо в войну. Но камни твои наши братья легко снимут, если потребуется. Да ты и не знаешь точно, какой камень от нас защищает, да? Может, его на тебе и нет… — Рука леди дёрнулась к шее и нащупала одну из драгоценностей. Глаза испуганно расширились. Вишур-тал чуть подался вперёд, перехватывая, впиваясь, завораживая, как ещё недавно поступил с Отиной. И произнёс этим своим магическим тоном, гладящим по костям: — Сдохни.       Леди Селма дёрнулась, задержала дыхание… но уже через миг с облегчением выдохнула и захлопала глазами, смаргивая влагу. Детишки ковырялись взглядами в пустых тарелках, старательно не замечая материнской слабости. Сарверины вернулись к пище, никак не обозначив своего отношения к тому, что только что произошло. Если бы они насмехались — было бы не так жутко, было бы хоть ясно, что то была пусть жестокая, но шутка. Хотя, кажется, сарверины шутить не умели.       Леди Селма вновь выпрямилась на своём месте и сквозь ещё не пропавшую муть в глазах фальшиво улыбнулась.       — Я хотела просить за мою племянницу Мейлин. Мейлин Либбет. Я уверена, она не знала, кому помогает. Дайте мне поговорить с ней. Быть может, я смогу узнать что-то об этом вашем… Кукловоде.       Вишур-тал недовольно дёрнул ртом, обозначая, что говорить больше не хочет. Новур-тал хмыкнул:       — Мы с ней уже «посчитали» и всё узнали.       Леди Селма подобралась. К застывшему лицу снова вернулась жизнь.       — Значит, вам не нужно задерживать её больше? — даже её голос потеплел немного.       — Нет, она нам не нужна. — Селма позволила себе бледную, но искреннюю улыбку. Новур-тал откусил немного от цыплёнка и продолжил так же бесцветно. — Казним через три дня с другими. У вас как в Олдленсе принято? Душить, четвертовать, травить?       — Король Файсулас запретил смертную… — взвился высоко голос Селмы и сорвался. Она опустила взгляд и продолжила тихо: — Голову рубить.       — Чистая смерть, — одобрил новур-тал, запивая птицу вином. — Воином она не была, через три дня мы отдадим вам её тело сразу вместе с головой. Ждите.       — Спасибо за ответ, господа, — смогла Селма выдать ещё одну ничего не значащую фразу. Схватилась за столешницу, словно намереваясь встать, пошатнулась, прикрыла глаза… И уже через два вдоха снова стала холодной, гордой и презрительной. Смирилась. Будто жизнь этой её племянницы ничего толком не значила. Умрёт, так умрёт. Грустно, но ничего не поделать.       Фу.       Отина покорности леди не понимала. Будь приговорён к казни, например, её брат — она ни за что не сидела бы за одним столом с его палачами, не улыбалась бы фальшиво до жути… Она бы мир перевернула, но его гибели не допустила!       Вишур-тал снова приподнял голову и пожевал губы, приводя в движение многочисленные морщины.       — Твой сын ушёл с рыжей резвиться в сад, Бейв. Ему не до тебя. — Леди Селма вздрогнула и насилу посмотрела на старшего сарверина. — Ешь уже, и детей не мори. Раздражаешь. — Селма, немного подумав, кивнула и дала знак служанке. — И ты ешь, девочка, — перешёл вишур-тал на равентенский.       Отина нехотя потянулась к первому попавшемуся блюду. Есть не хотелось. Без особой охоты водили ложками в супе и маленькие Бейвы. Лишь сарверины обедали как ни в чём ни бывало, да леди с пустыми глазами героически давилась.       — Пришёл ответ от нис-фада Артала, — вспомнил младший сарверин.       — Что пишет? — поинтересовался старший. Ему без вопросов передали то самое письмо, что Отина не так давно пыталась прочесть. Старик справился всего-то за полминуты. — Идиоты.       — Я говорил. Всегда лучше убить и извиниться, чем спросить разрешения и получить отказ. Дитя Презренного в столицу пускать нельзя. А мы сыграли в императрицу, тэ. Не надо было писать им.       — Что значит «сыграть в императрицу»? — поинтересовалась Отина, здраво рассудив, что раз они говорят при ней, то ни слушать, ни спрашивать не зазорно.       Сарверины ругать не стали, но и отвечать не собирались.       — Что-то ещё? — поинтересовался вишур-тал, подливая себе вина.       «Третий кубок уже хлещет, мерзавец», — заметила Отина недовольно.       — Ничего важного. Апталы поют свои скверные песенки, но штурмовать башни не собираются. В дом Презренного в Дэгров попасть пока не получается. Один из местных лордов пытался выбраться из Долины Рос, его перехватили. Что в Оранжевой башне?       — Тремя заботами меньше. Девчонка ничего важного не знала, мальчишка какое уж утро орал, будто ему тринадцать, и трогать его по стисъюлту нельзя — видно, от соседа по клетке шутить научился. Потом выдал, как Презренный своих людей дурил. Ничего полезного. Сказал ещё, Кукловод — герой, за каждого убитого аптала вину чувствует. Проверил — правда чувствует. Кукловод за мальчишку и лекарство от мигрени сдал место и тринадцать имён. Сквозь зубы. И сказал, что это нам не поможет — они к лету, мол, захватят Энвр и убьют гераниса. Он ещё в голову мне пытался лезть. В своей бы разобрался…       — Будто нам есть большое дело до гераниса. Но за такие слова, по-хорошему, и убить можно… Веришь ему?       — Всё сходится. И слишком уж тяжело говорил. Будто ещё слово — и язык откусит.       «Вайлер вообще упёртый, а ещё разговаривать хорошо не умеет, он всегда будто язык кусает», — хотела поспорить Отина, чтобы поддержать разговор, но быстро поняла, что это ей говорить не следует. Вдруг сарверины не знают, что она знает? А когда узнают, будут с ней «считать», чтобы сведения собрать про старого Фендара? Это неприятно — голова после приказа вишур-тала до сих пор немного побаливала.       — Наёмник молчит? — спросил тем временем младший сарверин.       — Как эта — не затыкается. — Отина, погрузившаяся было в себя, дабы поймать отголоски насаждённых чужих мыслей, вскинулась, когда поняла, что речь о ней. Вишур-тал продолжал: — Ни на один вопрос не ответил, а всё шутит и ошт держит. Скоро от кровопотери подохнет, но не ответит. Миртсов Снежный фанатик.       Это было плохо. Что именно плохо, Отина пока осознать не успела, но уже застыла в оцепенении и слушала, как ускорившееся сердцебиение отдаётся в висках барабанным боем.       Наёмник из Снежных…       «Это другой», — пыталась она успокоиться. Фарин не здесь, правда же?.. А правда ли?..       Сбежал? А почему она так думала? Только оттого, что не видела, как схватили?       Но это же Фарин, он бы точно смог сбежать!.. Смог. А сбежал ли, раз и её схватили? Сумел бы бросить?       — Ешь, девочка, — повторил вишур-тал и небрежно, вновь даже не глядя, постучал костяшками по её плечу.       А плечи тряслись и сами. Зубы скрипели, в груди тянуло и горше становилось с каждым вдохом. Убранство Зелёной башни, лица Бейвов и сарверинов становились нечёткими и ненастоящими.       — Девочка…       Нужно ответить. Нужно вести себя хорошо. Нужно… нужно… Нельзя ничего показывать, да?       Отина открыла рот, собиралась… извиниться, наверное. Но слова, неправильные, злые сами выскочили:       — Я никуда не пойду с вами! — она вскочила, едва не свалив стул и громко проскрипев деревом о каменный пол. Дети уставились на неё огромными от непонимания глазами. — Вы! И геранис, и замок, и ручные зверушки… Энваг вас забери!       Сарверины говорили что-то ей вслед, может, даже «считали»… Не важно. Отина неслась по узким холодным коридорам к центру крепости, к Оранжевой башне, что упоминали сарверины. Вот уже и она — выкрашенная дверь…       Отина рванула вперёд, но была поймана за шкирку.       — Эй! — прогремел кто-то над головой. — Куда ты? Успокой. — Тень сгустилась перед нечётким взором в позолоченный ушастый шлем с павлиньими перьями. Мелькнули в прорезях обеспокоенные янтарные глаза. Хватка ослабла, ноги коснулись пола.       — Я хочу в Оранжевую башню! — заявила Отина. Вновь побежала и, схватившись за дверную ручку прямо перед носом второго варира, даже смогла чуть-чуть приоткрыть створки, прежде чем вновь оказалась схвачена. — Пустите меня!       — Стой! Стой. Вот так, — похвалил один из вариров, всё ещё не отпуская её руку. — Туда yult запрет — это турм.       — Всё правильно! Мне и надо в тюрьму! — она попыталась вырваться.       Вариры обменялись странными взглядами.       — Не надо, — уверенно сказал, тот, что стоял дальше. — Точно не надо. Подумай.       Отина чуть притихла, переводя дыхание. И правда. Что она может? Ничего. А то и хуже сделает. Что, если старый сарверин, решит её пытать, чтобы Фарин рассказал про Фендара? Беха же пытали…       Нет, это плохо, это точно не нужно. Она сначала подумает. Чуть-чуть времени есть… Три дня они же сказали? Подумает. Подумает и обязательно, обязательно всё решит!       Ближний варир, видя её попытки успокоиться, отпустил-таки руку, улыбнулся и потрепал по голове.       — В Розовой башн красота балкон, озеро видно. Знаешь? — Отина пожала плечами. Варир вновь послал взгляд собрату, после чего продолжил: — Там на ключ закрыт, ход запрет, но я отведу. Будешь… дыхать. Стан-т лучше. А?       Отина заторможено кивнула. Варир протянул руку. Отина покачала головой, отказываясь.       Редкие слуги смотрели им вслед с опаской и недоумением, но ничего не спрашивали. Ступени в Розовой башне были пыльные, но скользкие, а вот балкон при одном из пустующих залов для отдыха — и правда красивый: просторный, но небольшой, а широкий парапет оказался отделан гладким красноватым прозрачным камнем и приятно холодил ладони. Озеро, голубое зеркало с тёмной узорчатой каймой леса, упиралось у горизонта в цепь гор. Красиво.       — Красиво. Спасибо, — Отина обернулась через плечо.       Варир, цепко осматривающий до того окрестности, пробормотал нечто одобрительное.       — Скажу Хэжкалт, он спросит, сарврыны не будут обида тебя, а?       Отина не особо понимала, кто такой Хэжкалт, и что он такого может сказать сарверинам, но важно кивнула в ответ. Плохо не будет. Всё уже плохо.       Варир пошёл было вон, но замешкался, чтобы добавить мягко:       — И не прыгай. Плохая смерт. Не fehartta, kemidartho.       — Я не буду.       Варир тоже кивнул прежде чем скрыться.       И правда, прыгать Отина никогда бы не стала. Она не могла представить себя мёртвой. В чём вообще смысл быть мёртвым, когда после смерти ничего нет? Банши душу сожрут — и ничто. Так Фарин говорил…       Горечь, ушедшая, казалось бы, снова наполнила грудь при воспоминании о брате. Отина ударила ладонью по гладкому камню и зашипела от боли.       Лучше бы Фарин не вернулся за ней ещё тогда, в Деугроу. Лучше бы вариры убили вместо него Вайлера. Фарин говорил, что от Вайлера нужно держаться подальше. Понятно почему: дрянной человек! Что ему стоило умереть? Что его отцу стоило оставить Отину с Фарином в покое? О, Отина знала — Фарин не сам, не из-за денег, из-за денег не стал бы — опасно слишком. За долг. Бех говорил, старый Фендар любит требовать долг за помощь. И с него — потребовал! За её, Отины, лечение! Из-за неё! Всё из-за неё…       Пейзаж размылся, плечи задрожали, дыхание заклокотало в горле…       Нет! Она взрослая, а взрослые не плачут. Надо подышать — воздух хороший. И напеть что-нибудь весёлое.       Отина замычала себе под нос, но весёлого ничего не вышло. Лишь простая, на незнакомом языке, и всё же величественная и наполненная светлой грустью песня Колдома. Без слов. Фарин запретил запоминать, запретил звать голодных богинь, она и не стала.       — Почему ты плачешь?       Отина обернулась и недовольно поджала губы. Перед ней стояла леди Селма, поблёскивая на солнце десятками драгоценных камней. Но что бы ей тут делать? Точно сарверины послали, сама бы не пошла.       — Не правда, не плачу.       — Плачешь.       Отина резко вытерла набежавшую под глаза влагу. Какое леди дело? Пусть уйдёт.       — Хочу и плачу. Сарверины убьют моего брата.       Селма вздохнула. Прислонилась к парапету. Лицо её было бледным и усталым, но в этот момент совсем не надменным. Возможно, она даже говорила искренне.       Волосы цвета тёмного шоколада, светлые чистые глаза и первые морщинки в уголках глаз… Похожа на маму, или воспоминания попортились и всё это лишь кажется?       — Может не убьют, — сказала Селма тихо.       — Вы не ври. Мои всем, кто щас в тюрьме, голову — бац! — Отина высунула язык и закатила глаза. Селма побледнела ещё больше.       — Мне жаль, — она сказала.       Пальцы легонько отстукивали ритм по камню парапета, взгляд — вдаль… Может, и правда жаль. Тогда и Отине её пожалеть можно. Уже ясно, что пытаться спасти эту свою Мейлин леди не собирается, а значит кроме сожалений тут и поделать нечего.       — Мне тоже жаль ту девочку. Я слышала она для вас… кто-то.       Селма слабо улыбнулась.       — Мейлин Либбет, племяннница. Она из Роунта, с Пролива, дочь моего старшего брата. Она и мне как дочь была. Любила меня очень сильно, жила здесь каждое лето. Искусство ценила, всему научиться хотела. Вежливая, добрая… тёплая очень. Куда бы ни пришла — все улыбались.       Отина понимала. Отине Мейлин тоже понравилась, хотя они говорили от силы с полчаса. Либбет и сама почти всё время улыбалась. У неё имелось много слуг, актёры в её театре были почти все крестьяне, но ни с кем она не вела себя высокомерно, никому не приказывала — всегда лишь просила.       — Та Либбет, у которой театр? Значит…       Леди Селма черканула ногтем по камню с болезненным звуком, смягчившееся было лицо ужесточилось.       — Значит, мою племянницу казнят из-за Вайлера Кукловода вместе с твоим бедным братом и грязной наёмничьей падалью.       Отина отпрянула и отвернулась, скрывая злость.       «Грязная наёмничья падаль» — вот как леди сказала. И даже не то, что она назвала Фарина «падалью» злило, а то, что даже не предположила, что Отина может так любить именно его, не Беха, каким бы тот ни был весёлым, а «грязную наёмничью падаль». Будто он не достоин. Будто она, эта красивая леди, что о живой ещё «дочери» говорила так, будто та уже мертва… будто она, эта леди, из-за своей «золотой скорлупы» что-то могла видеть и что-то знать!       — Мне жаль дочь вашего брата. Она казалась мне хорошей. Она добрая ко всем была, не судила никого, и о себе много не думала, и всем хотела помочь. Лучше бы казнили вас… Извините, если хочется. И к сарверинам я больше не пойду, так им скажите.