Право Кукловода

Рыжий Лотур — королевский сынок! Ха-ха! Вот дура-то, Лика! Редкий-то волос редкий, а не всегда королевский. Всякому ж известно: то ещё и ведьмы кровь. Была какая-то там королева, велела всех иных рыжих пришибить, шоб королевичей связью с ведьмовским отродьем не позорить. Да не всех, видать, извели… Принц… Ха! Ведьмачёныш твой Лотур, сестрица. Всякий рыжий, кто не король, знамо дело, ведьмачёныш!

Из поучений Нельки

      Эмонрив. 9-е Прихода Бейтэ, первого месяца осени.       — Господин старший сарверин говорит, ты глупая и раздражаешь.       — Простите, матушка…       — Понятно, ты и вполовину не така, как твоя сестра в твои-то года, но старайся хоть никуды не встрять!       — Стараюсь…       — Старается она, гляди! То-то оно и видно. Ты ж не понимаешь, наверно, скока мне стоило тебя перед всеми выгородить?       — Понимаю… — сказала Лика всё так же тихо и почти твёрдо, пусть за стуком шагов едва ли было слышно.       Но вот сказать «не надо было» она снова не сумела.       Не надо было. Не надо было мамке сдавать всех, не надо было выгораживать Лику, раз уж сдала. Не надо было делать из неё супротив воли предательницу… Да и самой Лике идти к мамке тогда, в ночь перед ярмаркой, не надо было — это верно. Дурная, очень дурная мысль. Ну не пошла бы: чего б случилось? Ну чего бы с мамкой, с самой Каменной Морис, вообще могло статься на службе у равентенцев? Она же сама учила — разницы нет, господа все одинаковые, и хороший слуга трудолюбием, сговорчивостью да смирением к любому ключ подберёт.       Каменная Морис никогда не роптала, не сплетничала, не корыстничала и не подворовывала, полагая, что расположение хозяина, кем бы тот ни был, стоит дороже. Даже смерть мужа и старшей дочери — Нельки — не сломала её: Каменная Морис лишь получила пару новых морщин, да волосы её совсем посерели. Мать была всё та же: честная, верная…       Жаль, верность её отдана была уж не тем, и жаль, Лика как-то об этом не подумала до того, как рассказывать о Новейшем короле и предлагать поехать на север вместе…       — Мне у господина прощения надо попросить? За глупость? — поинтересовалась робко, оправляя передник.       Мать проследила за её движением. Всплеснула руками.       — Где ж ты уже так ухляпалась? Гляди: и мука, и сажа! — она покачала головой. Развернулась, жёстко взяла Лику под локоть. Потащила за собой в другой конец коридора.       — Матушка, я бы и сама…       — Сама, как же. То-то какой день в одёже не по размеру шныряешь — самостоятельная нашлась.       — Я это… вечером бы…       — Так табе девки и дадут вечером чаво-то по сундукам искать. Гомонить будут, от дури маяться — а то не знашь!       Лика знала, и потому идти в общую спальню хотелось ещё меньше. Служанки Самоцветных башен, что до Ярмарки Кукловодов ночевали в просторных постройках на той стороне рва, тепереча, как подняли мост и запретили выходить, все ютились в одной комнатушке и забавлялись сплетнями да тем, что над ней насмехались.       Лика подмечала это с первого дня, она готова была поклясться Праматерями: стоило попасться кому-то из девок на глаза — те отворачивались, пряча усмешку, да начинали шептаться. Вряд ли ли кто-то знал о её знакомствах с Фендаром или пленниками — явно не бунт их так забавлял.       На третий день, войдя в общую комнату за матерью, её Лика не нашла, зато выслушала заумную историю про старую утку и утку молодую, но глупую. Мол, стоит той из виду старую мамашу потерять, бегает по двору да о забор бьётся. Лика, к чему они это болтали, не поняла, но издёвку всё равно учуяла.       Как-то вскочила она посреди ночи с визгом — потом в спину пару дней летели поросячьи визги. Мылась в тазу в одной из кладовок — кто-то стибрил её одежду и оставил вместо той большую и ветхую. На себя напялила — так все встречные девки с деланым беспокойством спрашивали, хорошо ли она себя чувствует и вообще, не усыхает ли от воды?       День или два тому, когда Лика всё же решила подыскать в чулане вещи по размеру — её так и вовсе там заперли до вечера. Может, хотели отпустить, как повеселятся: ждали, как она станет кулаками в дверь барабанить да на помощь звать, а она не звала.       Ну заперли и заперли. Подумаешь. Кого-то вообще в Оранжевой башне держат и казнят скоро — им всяко хуже. Какое ж право она имеет, своих подведя, жаловаться? Никакого. Да и к шуткам таким она привыкла — за годы знакомства с Миркой обида давно уж усталостью сменилась. Игры девушек мешали недостаточно, чтобы об этом плакать.       Зато достаточно, чтобы медлить с исполнением плана.       Ну, то есть, не то чтобы это был прям настоящий план — продуманный, чёткий. Скорее, она хотела всё хорошенько разузнать и прикинуть, что можно сделать, чтоб своих из башни вытащить. Да вот с толпой служанок, следящих за каждым шагом, даже узнать толком ничего не получалось.       И мамка с этой её вечной опекой…       — Ещё и спит на ходу, ты ж погляди! — та тяжело вздохнула прямо над ухом.       — Не сплю. Я думала, матушка.       — Зачем? О чём табе думать, доча? Токмо чтоб не упасть, да не уронить чаво…       — Да, матушка.       — Чаво «да»-то? К чему твой «да»?.. За мной иди, говорю.       Мать вновь покачала головой и, толкнув дверь общей спальни бедром, с жутким скрипом её раскрыла. Из зазора тут же вылетела какая-то доска. Лика проводила ту испуганным взглядом — подумала, было, в неё кинули. Зато мать не испугалась ничуть, лишь от её медлительности недовольно засопела и силком затащила внутрь.       Ничего страшного в комнате не было, хотя девки и наблюдали с коек с интересом. Всего-то бранились личная служанка леди Селмы — тёмненькая полная одетая нарочито строго Астра — да рыжая, которой Лика прежде в замке не видала. Среди других смотрелась эта рыжая чудно́: пусть мала ростом, проста на лицо и осыпана веснушками, но с бледной и гладкой кожей, со здоровыми волосами, в ярко-красном, подогнанном по фигуре платье, с прямой осанкой. Из-под подола выглядывали носы изящных сапожек, на левой руке красовался тяжёлый перстень навроде печатки, какой знать письма помечала, а меж излишне поднятых корсажем грудей блестел простой медальон с красным камнем. Будто то и не служанка была, а кто-то из господ.       — Гляди-гляди! Чуть Каменную Морис не пришибла! Совсем ошалела, Астра, — цокала рыжая с осуждением.       — Ты меня вывела! — Астра от гнева сдерживалась едва-едва, сплетя пальцы до белых костяшек.       Мать, оценив, что происходит, оттеснила Лику к стене и с коротким «тут стой» как ни в чём ни бывало двинулась в сторону чулана. Лика и стояла, пусть чувствовала себя здесь страшно лишней.       — Я вывела? Э, нет. Ты кого убьёшь — тоже буду я виновата? — рыжая всплеснула руками, негодуя, но на дне темных до черноты глаз и в уголках тонких губ читалось лишь веселье. — Вот же я сучка! Может, я вообще — сарверин, и тебе приказала кинуть деревяшку в бедную Морис?!.. Здрас-те, — неожиданно дружелюбно бросила проходящей мимо матери и подвинулась, уступая дорогу.       — Здравствуй, Хала, — благодушно отозвалась та и скрылась-таки в чулане.       Астра закатила глаза и сложила руки у груди. Отвернулась.       — Хватит народ веселить. Я тебе передала, что леди велела, надеюсь, ты поняла. Не зли меня! И ещё…       Хала скривилась, как от недомогания, нахмурилась. Глаза закатила, рот приоткрыла, палец выставила, грозясь будто — так она, верно, Астру изображала. Среди девушек послышались смешки.       Астра, заметив, притопнула. Хала хохотнула хрипло:       — И чего ж я понять должна? У вас же всё намёки да намёки. Нет бы прямо сказать: милая Халочка, лорда в обеденные просим не соврашать-с, мы без главы семьи жрать-с начать не можем — не принято так-с, с голодухи подохнем-с, не губи.       Девушки зашелестели неодобрительно, а Лика опустила взгляд. Где ж это видано: про совращение говорить, да про то, что господа «жрут».       — Все вы что-то мутите: мёд в уши льёте, щебечете, а по углам разойдётесь — дерьмом поливаете и скалитесь, — продолжила Хала лишь громче и задрала и так вздёрнутый круглый носик. — А почему? — обвела взглядом служанок, подняла брови. — Боитесь! Знаете, что сами мелкие, что вас любой, коль нужда — придавит. Но я… Я себе цену знаю и кого бояться не обязана — не боюсь! Я правду людям говорю в лицо. За это меня и любят… Не любят, кстати, тоже за это.       Астра рассмеялась нервно, тоже поглядывая на служанок:       — За это, как же! Борцовка за правду нашлась! Не работаешь ты, оттого и не любят!       Хала вытянулась. Ещё выше голову задрала, губы выпятила, ножку выставила, выдала отрывистое «ха», одну ручку в бок упёрла.       — Могла бы и не работать! Видали это, видали? — она отбросила назад рыжие локоны и манерно выставила вторую холёную ручку с печаткой.       — Скажи ещё, что ты королевишна! — веселился кто-то.       — Нет, ясное дело, нет, — ответила им с нарочитой серьёзностью. — Но кровь, по всему видно, не простая — гляди, красота какая, — Хала красивым жестом обвела дуги-брови, круглые, с опущенными уголками глаза в обрамлении коротких ресниц, нос-картошку, большеватый тонкогубый рот и маленький подбородок. — Мой отец — из Фейнов кто-то. Печатку, печатку погляди, — ткнула она тяжёлым перстнем Астре чуть ли не в щёку. Та, кажется, была в шаге от того, чтобы плюнуть рыжей в лицо. — Это ж Фейнов родовая печатка!       — Велика заслуга, коли мать — шлюха, — вновь донеслось от девушек.       — Кто сказал?.. — спросила Хала бодро, сделав шаг к девушкам. Никто не ответил. — То-то и оно. Труси-и-ишки! Если уж и говорить, так в лицо. Сейчас научу… — Она глянула мельком на Астру, что, прислонившись к стене и тяжко дыша, морщилась и растирала болезненно виски. Щёлкнула пальцами и взревела низко и зло, так, что некоторые вздрогнули от неожиданности: — Да я ж терпеть вас всех не могу! И тебя, и тебя, и тебя тоже, и… — Хала сбилась со счёта и с настроя и хлопнула в ладоши. — О, тут знаменитая Эда, криворучка смазливая!.. — Все разом обернулись на симпатичную светленькую девчонку. — Как на вкус пол Жёлтой башни? Милорд говорил, ты испробовала… — Послышались смешки. Хала с гордостью осмотрела девушек. Остановилась на Лике. Нахмурилась. — Тебя я не знаю. Но ты мне уже не по вкусу. Робкая, пугливая, плоская, невзрачная мышка. От таких всегда проблем больше, чем толку, — сказала и прежде, чем все взгляды остановились на последней «жертве», зачастила, вновь возвращая себе всё внимание: — А что я не работаю — враки. Работаю ещё как, побольше многих работаю! Меня пленникам назначили еду носить, а это тяжко. Они грязные, смердят, да и опасные — убить могут! Вздумают бежать, а я им чего? Ничего!.. Я всё хочу Гамбера просить, чтоб он от этих меня убрал, да всё руки не доходят.       — Скорее, ноги не сдвигаются…       — Кто сказал? — опять вскинулась Хала. Но ответа не дождалась. — Придумайте нового чего — скучно, — бросила она напоследок, после чего спешно подхватила с ближней койки узелок и поспешила прочь. — Я пошла в свои покои. Счастливо оставаться в этом гадюшнике!       Девушки заскалились и заулюлюкали, дурашливо помахивая на прощанье. Астра же справилась с первой растерянностью и кинулась следом.       — Вещи свои назад неси! Приказ леди — всем слугам здесь быть! — она вцепилась в узелок, не пуская в коридор.       Девушки развернулись ко входу, чтобы ничего не упустить. Хала вздохнула:       — Милорд в покои поселил — с ним и разбирайся.       — Анрик — не лорд ещё. А лорд в город вернётся — всё равно тебя сюда пришлёт.       — Забота не твоя. Авось не пришлёт. Авось вообще не вернётся. В дороге всякое бывает, особо в войну, — закончила та и, внаглую вырвав свои вещи, просто пошла прочь. Астра строго зыркнула на растревоженных служанок и вышла следом.       Лика с опаской посмотрела ей вслед. Хала эта смелая, но совершенно глупая — совсем не умеет себя вести. Служанка должна быть смиренной и не обсуждать приказов: мамка всегда так говорила, а у неё уж опыта в этом поболе.       Девушки от хорошего настроения принялись дразниться, на сегодня избрав своей жертвой ту, кого Хала назвала Эдой. Бедняжка пунцевела то ли от злобы, то ли от смущения, и Лике с одной стороны было её жалко, а с другой — не хотелось, вступившись, попасть под раздачу.       — Проучить эту рыжую надо. Будет знать, — выплюнула Эда, подрываясь с места к своей койке.       — Так с год назад проучили — потом девка, шо это удумала, через неделю того, померла. Хала — ведьма, говорят… Слышишь? Эй, глухая шо ль?       В Эду покидали ещё немного острот, но та достала из сундучка бумагу да особый уголёк и принялась старательно что-то выводить. Служанки покрутили пальцем у виска, пожали плечами да принялись с жаром и во всех подробностях обсуждать представление, устроенное Халой.       Лике тоже бы хотелось — пообсуждать. Узнать, кто это вообще такая, правда ли дочь лорда? И правда ли ведьма?.. Но никто не стал бы ей говорить.       И это даже неплохо: пока все заняты, а мамки нет — не время ли для плана? Лика лихо смекнула, что бы можно сделать.       Тут ведь в замке Отина ещё, а у Отины кровь чужая, её не в темницу, а за господский стол садят. Она, верно, «синеглазых» понимает и знает чего-нить, про тех, в тюрьме. Надо пописать, чтобы пришла да сказала. А чтоб пописать — прям перед носом Эда. У неё листы и уголёк славный есть, а у Лики — монетка.       Идея была хорошая, а всё равно страшно. Вдруг пописать не дадут? Или Отина не придёт, вдруг ей и с «синеглазыми» хорошо? Не зря же она тогда, в Дегрове, сама к равентенцам сбежала… Или вдруг мамка вернётся и застукает? Ругать будет…       Хотя что с того? Поругает, и будет! А там люди помереть могут из-за её глупости.       Лика, глянув трижды на дверь чулана, дважды на хохочущих служанок и ещё раз пять — на Эду, всё же решилась и подошла к ней. Уже добро.       — Я м-м-ма… монетку. Вот, — смогла вымолвить и протянула спрятанный в потайном кармашке «золотой». Эда уставилась, не понимая. — Письмо пописать.       — А, — она перевела дух едва заметно, взяла монетку да спрятала в складках юбки. Указала на ворох листов. — Бери… А ты умеешь? Писать-то?       Лика смутилась. Господин с сыном, Его Величество, наёмник, Отина, мамка… да даже Бех — все они писать умели и её научить пытались, да не шибко получалось. Не уметь писать — стыдно.       — Умею. А как же, — заявила Лика торопливо, почти с вызовом.       Эда вздохнула:       — Здорово. Все говорят, ты глупышная, а ты не… Я вот не умею. Я мамке за ров только калячки разные передаю… — она с отвращением отбросила от себя изрисованный лист, полный звёздами, цветочками да людьми из палок.       Лике рисунки казались очень даже ничегошными, она хотела даже сказать об этом, но не стала. Глупо получится: на самом-то деле она писать не умела, а Эда, о том не зная, наверняка решила бы, что она из жалости хвалит.       — Я беру? — переспросила на всякий случай.       Эда кивнула и пихнула ей в руки уголёк.       Лика подошла к подоконнику, положила перед собой лист. Задумалась. В голове идея написать Отине письмо и правда казалась чудесной, да что писать?       Господин всегда сначала с обращения начинает, значит, так и надо. Лика аккуратно, чтобы не повредить стержень, крупно написала «Отина», точнее — «Атино». Лика почесала в голове. Чтобы её поняли уж наверняка, под надписью появилась ещё и маленькая фигурка из палок с большими глазищами и чёрной курчавой головой. Ещё немного поглядев на чулан, подумав, вспомнив те немногие слова, что знала, Лика написала рядом своё имя, сопроводив его картинкой длинного существа в чепце и большой юбке. От маленькой фигурки к длинной — провела стрелку, пусть и неровную. Немного повисев над листом, Лика нарисовала внизу и место встречи — колпак башни с буквой «з» на нём. Она была уверена, что это именно «з», так как запомнила, что та похожа на змею. Для верности, чтобы точно стало ясно, причём тут башня, Лика провела ещё две стрелки от фигурок до неё.       В итоге по замыслу Лики письмо получилось такое: «Отина, найди меня. Для этого приди в Зелёную башню, я тоже туда приду».       Довольная собой, она вернула уголёк владелице, а сама заткнула сложенный листок за пояс и встала назад к двери. Почти тут же пришла и мать — повезло, что Лика успела всё сделать вовремя.       — Тоща ты, доча. На твой размер разве что особо шить. Нашла в сундуках одёжу поменьше энтой, да времени щас на пердывания… — мать недовольно осмотрела отдыхающих в общей комнате девушек. Повысила голос: — Так! Мы чавой-то тут расселись? Авось вся работа в башнях кончилась?       — Так за нами не посылали, — откликнулись те.       — Ой какие бесстыдницы важные! Господа за ними ещё и посылать должны!       — А как ещё? — спросили с почти искренним недоумением.       Мать вместо ответа схватила метлу и принялась гнать истошно визжащих девок в коридор.       — Сами ищите, чаво бы поделать! Ужин скоро! На кухне пригодитесь! И чтоб духу вашего тут днём не бывало! — кричала уже в спины, застыв в проёме. Обернулась к Лике. — Поставь мётлу, доча, и тоже идём. Господинов сарверинов голодом не хорошо морить, и самим лениться, когда других послал — тоже.              Лика оправила неудобную юбку. Вышла следом.       Неуютно в тёмных коридорах.       Холод стен, свист ветра и рябь факелов обычно наводили жути, но сейчас она в кои-то веки не вслушивалась в эхо шагов — слишком громко билось сердце. Не думала, что вылетит нечто из-за следующего поворота — страх неудачи был сильнее, пусть Лика пока ничего толком и не начинала делать.       Страшно, но так надо. Ради господина, ради короля, ради мамки, пусть она и не поймёт. Ради покойной совести и исправления ошибки. Господин Фендар считал, страна под рукой равентенцев и отцеубийцы совсем развалится и обнищает, и был прав. Он ведь дядька учёный, ему лучше знать. Демет… Новейший король, такой сильный, красивый и ласковый к простым людям вроде неё, уж точно будет лучше того… Ну как его? Который там, в столице, людей режет.       Призадумавшись, Лика не сразу заметила, что мать уже не идёт рядом, а застыла где-то позади. Лишь когда окликнули.       — Назад пошла, дура. Идём-идём, — сказала та и, не дождавшись ответа, направилась к общей комнате.       Лика вздохнула. Видно, совсем уж нелепая. Видно, уже щас её переодеть решили, чтобы сарверина не бесить. Было стыдно и немного обидно: а ну как они поздно придут и Отину упустят? Кто знает, когда тех, в темнице, казнят? Вдруг, если сегодня ничего узнать не успеет, завтра уже… того, поздно будет?       Мать молча отворила дверь, молча огляделась, молча пихнула её внутрь, молча задвинула щеколду. Протащила Лику к чулану, по всему переодеваться, но почему-то чуть-чуть не дошла и со злостью толкнула на чью-то койку.       В мозолистых пальцах как-то оказалась заветная сложенная бумага — письмо.       Конец!       Уши горели, к горлу подкатывали рыдания. Как так? Как же так?.. Юбка велика, пояс слабый: видно, пока шли, выпало. Но почему так скоро? Почему, Праматери, почему вы не позволяете даже попытаться что-то сделать? Настолько она никчёмная? Настолько, что даже у богинь в неё веры нет?..       — Это чаво такое? — негромко спросила мать и подняла записку над собой.       — Это моё, отдай! Моё, моё! — запричитала Лика. Она встала и потянулась к листу, но мать твёрдой рукой вернула её на место.       — Не визжи, дура.       — Не… не читай! — стенала Лика, прерываясь на всхлипы. — Ты… им… скажешь! Опя-я-ять!       — Не скажу, не скажу. Успокойся, не визжи, щас полбашни прибягёт.       Мать заткнула Лике рот и терпеливо ждала, пока пелена немного спадёт, а слёзы утихнут.       — Да и чаво там читать? Тьфу, дура! Даже писать не выучилась, — мать разорвала бумагу натрое и швырнула в выходящее на ров окошко. — Я ей говорю: не лезь никуды, служи, а она? А она? «Да, матушка», «хорошо, матушка», а сама к равентенке лезет!       — Я… Я скучаю… Очень. За нею, — выдавила из себя Лика, всё ещё порывисто дыша. — Ей страшно тут. Жалко.       Мать остервенело замотала головой:       — Враки. Враки, доча. Ты к ней никогда не подходила, а теперь чавой-то задумала, встречу назначила. Задумала же? Может, этих, из тюрьмы — задумала? М? Девчонка по ненашенски бурчит, думаешь, знает чаво?       — Кажется тебе…       — Праматерями клянись, раз мне кажется! — Лика опустила взгляд и зажмурилась. Мать фыркнула. — А-а-а. То-то и грешно. Права я. Говори давай: чё потом делать хотела?       — Не знаю… Но надо же… исправить! — Лика хотела поделиться мыслями о короле, и стране, и как хорошо всем будет, когда равентенцев прогонят, да вот побоялась, что над ней опять станут смеяться и дурой обзывать. Что мамке до всего этого? По её-то разумению тем, что службы не касается, голову забивать незачем. — Ты же знаешь, мастер Фендар с меня спросит, коль Валька прибьют. И с тебя!       — А я-то чаво? Я как раз ему и не должна, — бросила мать едко, обвиняюще даже.       Лика застыла, всё ещё подрагивая.       Обидно-то как. Разве это мамки заслуга?       — Не должна. Да. Ты же продала. Ты ж за меня себя да Нельку выкупила. Меня на службу продала, а сама — сюда.       Мать глаза выпучила, подбочинилась — злилась. Лика аж голову в плечи вжала.       — Чаво городишь! Я сделала, чтобы всем хорошо! Нам с Нелькой из Дегрова уезжать надо было, чтоб не пропала девка. А ты в поместье была в тепле да при деле, чё бы с тобой там, дура, случилось?       — Всё это случилось, — пролепетала Лика, снова жмурясь.       Мать услышала, губу пожевала почти смущённо, но в конце концов лишь отмахнулась:       — Кто ж знал, что господину опять моча в голову шибанет. До этого ж всё хорошо было.       Да, хорошо. Прекрасно. Лика боялась, что Валёк её когда-нить пришибёт от плохого настроения, но это ж ничего, да? Видно, мамка её совсем не любит. Нельку любила, Нельку замуж хорошо выдала, а Лику — нет.       — Коль бы меня — с ними, под топор, ты бы не сильно плакала.       Мать взглянула на неё как на чумную и отвечать не стала. Только недовольством плеснула.       — Мне на кухню пора. А ты здесь сиди. Чтоб я тебя рядом с девчонкой не видала, поняла, Лика? Фендарам наша помощь не сдалась. Раз тут Валёк, знать, надо так. Не лезь.       — Угу.       Мать кивнула, щеколдой щёлкнула и вышла вон.       Лика без сил растянулась на чужой койке. Тяжко. Мамка теперь ни на шаг от себя не отпустит. И что Лика сделает? Ничего! Опять она всех подвела.       В голове после слёз было пусто и легко, по телу разливалась слабость, и страшно захотелось спать. Лика поддалась даже, задремала почти, но тут за дверью, в чулане, что-то с глухим стуком упало. А затем ещё раз. И ещё. В такое время никто кроме крыс там, в каморке, быть не мог, так что звук не удивлял, лишь раздражал неимоверно.       Лика встала и тихонько отворила дверь, цепко вглядываясь в полумрак, чтобы побыстрее обнаружить серую заразу, но крыса оказалась рыжая.       Небольшого роста, с простым веснушчатым лицом, стройной фигурой и слишком подчёркивающим полную грудь корсетом.       Это Хала сидела на одном из сундуков с очередным узелком на коленях и со скукой следила, как с полки один за другим сползают башмаки. Всего-то рыжая Хала, денно и нощно развлекающая старшего сына лорда, как люди говорили.       — Тебя тоже… заперли? — выдала Лика первое, что пришло в голову.       — Тоже? — Хала хрипло хохотнула и зачастила неуместно весело: — Эти курицы додумались пхнуть тебя в чулан? Ха! У нас дома так тоже делали. Мелкие люди. — Она непринуждённо встала и вышла со своим узелком в комнату, мягко отстранив Лику со своего пути. — Ну ничего, они здесь все криворукие, скоро им всем серокожие прикажут пол лизать… Не слышала? Умора! Эда кувшин младшему несла, споткнулась — он ей и приказал языком собирать. Прямо приказал, взглядом… Ладно, поняла, что тебе не смешно — вон как глядишь сурово. Но ты меня не осуждай, мне-то такое не страшно, я вам не ровня… Пока, Лика, — неожиданно закончила Хала разговор и, не давая хоть что-то ответить, спросить или даже просто прийти в себя, прошмыгнула в коридор.       «Странно, что она тут», — подумала Лика смущённо, но немного отстранённо и присела на свою койку.       «И почему она тут? Все же ушли, и она говорила — не придёт больше», — задумалась после, хмурясь.       «А как долго она тут?» — замерла, поняв. Второй двери в чулан не было, а значит, когда они с матерью воротились, Хала уже сидела здесь. И слышала. Всё от первого до последнего слова слышала, а это было очень, очень плохо. Это был конец.       Дура, какая же она дура! Снова всех только подвела! Не надо было писать, знала же, знала, что не надо! А теперь Лику… да и мамку из-за неё — на плаху.       Сон больше не шёл. Ни до ужина, в пустой комнате, ни потом, когда потихоньку стали возвращаться девушки, ни после простой еды и воды, что принесла мать, ни уж тем более ночью, когда спальня наполнилась десятком храпящих, сопящих и причитающих разномастных голосов.       Лика всё представляла, как рыжая шумная Хала врывается к господину Анрику с новостью об измене, чтобы заслужить ещё какую-нибудь блестящую безделушку. Ей всё чудилось, что там, за стеной, по их с мамкой душу уже спешат равентенцы, отбивая шаг по старинным камням тёмных коридоров.       Было страшно до мелкой дрожи, но голова болела, в теле копилась слабость и пришлось-таки забыться, не сном, а так, дрёмой со страшными грёзами меж сном и явью.       Вот господин Фендар — опять Фендар! — говорит, что его умиляет её неловкость и наивность лишь до поры, пока те не доставляют ему проблем. Он улыбается правой стороной в подтверждение своих слов, и левой улыбается, но иначе: жутко, угрожающе. «Ты подвела, ты подвела меня, девочка. Знаешь, что случается с теми, кто меня подводит?» А Лика знала, знала точно: с теми случался Валёк.       И вот уже он выходит из вечных теней поместья: высокий, острый, с тяжёлым взглядом. Опасный. Вайлер говорит, что Лика — предательница. И она бежит, не разбирая дороги, к единственному, кто может помочь, простить и спасти.       Но и король не глядит на неё больше по-доброму. Она снова склоняется над ним сонным, снова будит своими признаниями, а он не отмахивается, не посылает спать — лишь глядит зло и насмешливо, как тот наёмник. «Я знаю, — говорит. — Я знаю, что ты сделала»…       Когда её тронули за плечо, окончательно вырывая в явь, Лика едва не вскрикнула. Тёмная фигура нависала над ней, как она в своё время над королём, но не кричала, а наоборот прижимала палец к губам, призывая молчать.       «Пойдём», — прошептала фигура. Свеча в холёной ручке с тяжёлой печаткой бросала на медные локоны неровные отсветы. Хала. Снова Хала.       Но зачем бы ей приходить сюда одной, без равентенцев и стражи? Это сон, очередной кошмар! Лика отвернулась к стене, но проклятое видение щипнуло её за плечо, подтверждая собственную реальность.       — Пойдём, — повторила Хала недовольно.       — Чего? Куда? — прошептала в ответ Лика.       — За мной, — подсвеченное лицо скривилось недовольно. — А не пойдёшь — лорду сдам, с кем ты шашни водишь.       Спину захолодили мурашки. Лика сглотнула.       Сдаст — значит пока ещё не сдала. Но почему? Должна была бы сдать!       — Ну?       — Не надо. Я… иду, — уверила Лика. Торопливо натянула поверх ночной сорочки юбку, подвязала, сунула ноги в башмаки…       Хала нетерпеливо обхватила её ладонь своей мягкой тёплой ладонью и повела между храпящих коек в коридор, умудрившись как-то затворить дверь без извечного скрипа. Факелы высветили её чуть лучше: простое некрасивое лицо, стройное тело под тонкой сорочкой, медные локоны, спускавшиеся до поясницы, босые ступни. Халу совершенно не волновало, насколько бесстыдно она выглядит, и кто ей может встретиться.       Поворот, поворот, небольшая дверь, узкая лесенка, ещё двери — Хала отпустила руку, решительно распахнула третью и пригласила гостью за собой. Комната, намеченная в неясном свете лишь контурами, была маленькая, но хорошая: имелись здесь и широкая кровать с резными бортиками, и тумба на высоких ножках, и настоящий шкаф, и даже ваза с цветами на столе.       Хала зажгла ещё пару свечей, после — завалилась поверх покрывал, приподнялась на локте и принялась глядеть, явно чего-то ожидая.       Чего вот только? Что ей могло понадобиться так поздно?       Лика не понимала и лишь неловко переваливалась с ноги на ногу, не решаясь проходить в глубь комнаты. А Хала всё глядела выжидающе, и её короткие пальцы с приметной печаткой едва постукивали по бедру. Нечаянно вспомнилась дурость, что Нелька в детстве говорила: мол, знатные леди, особо равентенские, порой на ложе зовут не мужчин, а…       И хотя за неуместную мысль впору было стыдиться, где-то на задворках уж закопошилось беспокойство. Лика увела взгляд в пол, чувствуя себя неуютно под взором тёмных до черноты глаз.       — И чего? — недовольно спросила Хала. — Так стоять и будешь, ничего не спросишь даже?.. — Лика пугливо вскинула голову на звук её голоса, но стояла молчком. А чего бы ей говорить? Приказов же не было, была лишь угроза — вот она и боялась до поры, пока не скажут чего другого. Чтобы не навредить. Хала покачала головой и села на кровати. — До чего же ты не любопытная, Лика!       — Служанка, коли любопытная, она тогда плохая, — попыталась оправдаться и сделала наконец два шага от двери.       Хала скорчила гримасу и нетерпеливо потянула Лику за руки, подводя ближе, заставляя сесть рядом. Лика, сглотнув, подчинилась.       — О. Из меня тогда ужасная, премерзкая служанка! Я любопытная — страсть какая! И знаешь что мне любопытно?..       Руки мягко легли на плечи: расслабься, мол, доверься. Но Лика от этого лишь сильнее сжалась. Хала со смешком отстранилась.       — О Шестая, дай мне сил с этими затюканными девочками… Я не кусаюсь, утёнок.       Продолжать разговор она не спешила. Комнату заволокло тишиной, и лишь свечи потрескивали, сплёвывая воск, да тени плясали по стенам на удивление умиротворяюще. Хала всё поглядывала искоса, через плечо, и веселилась. От чего бы?.. Точно. Она задала вопрос и теперь ждала ответа. Верно, Лика ей казалась глупой оттого, что долго не отвечала.       — Что… что вам любопытно, госпожа Хала?       Лицо Халы, и до того светлое, и вовсе засияло, губы растянулись в улыбке, обнажая неровный и желтоватый ряд зубов: Лика ей явно польстила таким обращением. Чуть ближе, ещё чуть ближе… Щёку обдало густым запахом трав, а ухо защекотало дыхание:       — Вайлер Кукловод, — произнесла Хала, заставляя вздрогнуть. — Кто он генералу Фендару? — Она заглянула в лицо. В нетерпении дёрнулись губы. — Ну? Не хлопай своими прелестными глазёнками, я же слышала, ты про него говорила. Так расскажи побольше! Чего тебе стоит?       Но Лика молчала и всё сильнее сутулилась. Как будто это помогало спрятаться от настойчивого взгляда! Плохо, всё очень плохо. Всё равно ведь сдаст. До того не сдала, потому что мало бы дали, а когда побольше узнает, наверное, и дадут побольше: уже не колечко, а какое-нить кулье. Иначе зачем бы знать? Незачем.       — Боишься что ли, Лика? Эй! — Хала по-свойски задела плечом. — Так ты не боись, худа не сделаю. Хотела бы — так уж сделала. Я всегда делаю, что хочу. Слыхала же?..       Слыхала. Но Лика и про девок мёртвых слыхала, что рыжей ведьме дорогу перешли. Разве ж это доказательство? Не доказательство.       — Я к тебе хорошо отношусь, очень хорошо. — Голос у Халы стал мягкий да сладкий, что твой мёд. — Хочешь — на подушках повалякайся. Или на — на камешки погляди. — Она вынула из-под горы подушек грубо сделанный ларчик, распахнула. — Небось, если б не я, никогда б такого не увидела? На!       Целая горсть «камешков» уже оказалась в ладонях. Были то, верно, какие-то самоцветы: рубины там и прочее, чему названий Лика не знала. Да зачем ей они? Ну стёкла и стёкла. Разноцветные, поблёскивают при свечах, а толку? Мастер узнает, что Валька сдала — всё равно не жить.       — Мне не надо, — замотала головой.       Хала сокрушённо цокнула и приняла камни из её рук.       — Не, не утёнок, а курица. Такая же безмозглая курица, как все эти!.. Я помочь хочу. Я и помогу! Мне бы только знать побольше, и мы этих из темницы освободим. Ты же хотела… Хотела же? А?       Помочь… Да зачем бы?       — Вы не поможете, вы сдать хотите.       Хала подняла брови и рассмеялась.       — Поди сюда. Сюда иди, говорю! — Хала подошла к столу и с дребезжащим звуком выдвинула верхний ящик. — Что видишь? — спросила, кося на Лику тёмными до черноты глазами. Опустила свечу вниз, ближе к содержимому.       — Бутылки, — послушно ответила Лика.       — Неправильно. Ещё гляди. — Хала достала из ящика одну из вещиц и передала ей в руки. На боку небольшой склянки светлым пятном выделялась налепленная бумажка со смутно знакомыми буквами и точками. — Видала такое? — спросила Хала.       Видала, много раз видала… Где бы?       — Это зелья! — вскрикнула Лика, узнав.       — Чего орёшь, дурная что ли? Теперь думай: откуда у меня зелья?.. Ясно, думать в деревне не учили, — Хала поморщилась. — Это я их делаю. Делаю и через верного человека торгашам сдаю. — Она выдвинула второй ящик. Остро запахло травами. — Вот у меня расковник, вон чертополох с полынью, там чернотёрн ещё немного. Меня старая Иза научила, когда я с лихорадкой слегла. Их я из тайника в чулане и забирала… Варку снадобий за колдовство почитают, а за колдовство казнят. Если кто из господ узнает — меня казнят, понимаешь? Это — моя тайна. Я знаю твою, про Фендара, ты мою. Выдаст кто кого — обе сгинем. Всё честно, мы равны, значит, доверять должны. Понимаешь?       — А мне зачем вас сдавать? Мне не надо.       Хала закатила глаза и покачала головой. Кажется, Лика опять глупость сказала.       — Это гарантия, утёнок. Гарантия, что я точно не буду тебя сдавать, потому что иначе ты сдашь меня. Поняла теперь?.. Хорошо. Я слыхала, что генерал и Новейший король — они против чужаков и того короля, что резню устроил. Это же так? Так я тоже против. Мне тут с этими — противно. Прислуживать таким — противно, ты же меня понимаешь? Вот и хочу узнать — примут ли меня к ним, к тем, что за правое дело, если я помогу Кукловода вытащить? Разве это плохо?       — Нет… совсем не плохо, — решила Лика, чуть подумав. Она понятия не имела, что такое гарантия.       — Кто тебе поможет, если не я? — ласково спросила Хала. Аккуратно, огладив их легонько, разжала Ликины пальцы и забрала бутыль. Убрала назад в ящик — стекло коротко звякнуло. — А одной-то не справиться — вон как с письмом вышло. Но ты не бойся. Я знаю, что делать. У меня тут власти побольше твоего.       Она вновь села на кровать. Простоватое лицо в свете свечи казалось почти красивым, а в тёмных глазах горело участие.       И правда. Что бы Лике одной теперь сделать, когда мамка следит? Ничего. Хуже всяко не станет, если ответить всего-то на пару вопросов. Серокожие да «синеглазые» ответы на них всё равно наверняка уж знали.       — Вайлер — эт сын мастера Фендара, и Де… — Лика замолкла, смущаясь. Мигом исправилась: — Король его ценит, очень. Это дело доброе, вас точно примут.       Хала нахмурилась, задумавшись. Мотнула головой, стряхивая с себя излишнюю серьёзность, улыбнулась.       — Зачем ты с девчонкой говорить хотела?       — Она язык ихний знает, — отозвалась Лика.       — Всё-таки голова у тебя работает, молодец. Только не сдаст ли своим?       — Не, она нам поможет. Точно поможет. Брата её тоже это… В темнице он сидит. И Бех ещё.       — Какой-такой Бех? — спросила с лёгким недовольством. — И чего ж мне… — Хала поморщилась, но мигом вернула на лицо улыбку. — Хорошо. Приходи с девчонкой после завтрака в старый погреб в Зелёной башне, я всё придумаю. Не твоя это больше забота. А сейчас — тс-с-с! Пойдём. Утятам ночью спать положено, правда?..       Лика кивнула и покорно поплелась назад в общую комнату.       На душе в кои-то веки было спокойно. Лика напрочь позабыла, что рыжеволосая Хала слыла средь служанок скандалисткой и ведьмой.