Право Кукловода

Девочкам оружие в руки давать не принято с тех пор, как Талания прирезала первого короля. Боялись, так и дальше пойдёт, а это опасно: в Олдленсе полно красивых и жадных до власти дев — короли все закончатся через годик-другой!.. Смеёшься? Правильно делаешь. Не тот опасен, у кого острый меч — острый ум важнее. Убивает-то не меч, человек. Чтобы избавиться от врага, способов и так предостаточно. Можно толкнуть в обрыв, задушить во сне, подсыпать цианид на пиру или медленно травить ртутью, подбросить в постель ядовитую змею, подрезать подпругу, накормить коня беленой, заставить интригами всех ополчиться против… Да и ножи для масла слуги слишком уж сильно стачивают от большого усердия — мало ли что случится?

Из размышлений Фарина

      Эмонрив. 10-е Прихода Бейтэ, первого месяца осени.       В погребе Зелёной башни был слышен лишь холод да треск догорающей свечи.       Говорили, надежда придаёт сил. Стойкости там, смелости и ещё кой-чего по мелочи. Но Лика себя больно уж смелой не чувствовала. Отлавливая Отину в тёмных коридорах замка и договариваясь о встрече, она ужасно трусила.       Никакого настоящего вреда девчушка одиннадцати лет учинить, конечно, не могла, но должна была понять всё, взглянув ей в глаза. Понять и возненавидеть — имела ведь право. Всё, что произошло с Бехом, Вальком и наёмником — это же Ликина вина и только.        Но страх оказался пустой: Отина, явившись в срок и свесив ноги с бочки, спокойно, не по-детски серьёзно и внимательно выслушала рассказ Лики. Ненависти не было: она лишь раздражённо махнула рукой. В свете единственной свечи не особо разглядишь, но, кажись, ещё и глаза закатила.       — Это неважно. Разве ты не поняла, что совсем тут… — Отина замялась и опустила курчавую голову, так и не договорив. А затем торопливо ткнула пальцем в стоящую у входа Халу. — Этой чего надо? Что за помощь хочет?       Хала, затянутая сегодня в атлас, красный в цвет камня в кулоне, на недоверчивый взгляд лишь сильней выпрямилась да улыбнулась.       — Лика ж сказала уже, котёнок: мне и того хватит, что справедливость восстановится и правильный король на трон сядет.       — Лика не слишком умная, — заявила Отина просто, без обиняков. — А таким, как вы, это на руку.       — Таким как я?.. — улыбнулась Хала ещё шире, обнажая желтоватые зубы. Развела холёные ручки в стороны, плавно качнула бёдрами, как бы говоря: таких как я нет. — Мне не нравятся равентенцы. И король, что нынче. Я всегда говорю правду, котёнок. Любой знает…       — Самые большие лжецы те, что говорят, будто никогда не лгут, — перебила Отина со знакомой кривой ухмылкой.       Хала улыбаться перестала. Да ладно бы только это — она недовольно фыркнула и резво развернулась на каблуках.       — У меня есть гордость, не смотри, что служанка. Раз уж вам не нужна помощь… — она поправила медные локоны, медленно разгладила тяжёлый подол и сделала шаг к закрытой двери.       Лика, немного замешкавшись от неожиданности, подорвалась было с места, чтобы остановить. Но тут снова прозвучал звонкий девичий голосок:       — Вы будешь слушать всё. А то сдам вас.              Хала остановилась. Оглянулась через плечо. Простое её лицо наконец лишилось самодовольства.       — О, наивное дитё. У нас с Ликой договор. Сдадут меня — я её тоже сдам.       — У меня договора нет. Я сама и вас, и её сдам.       Лика тоскливо вздохнула. Она была уверена, что не сдаст.       Хала тоже на угрозу лишь рассмеялась.              — Настырная, — оценила она и по-свойски растрепала пятернёй чёрные кудри. Отина чуть не упала с бочки, пытаясь увернуться, но Хала будто не заметила: уселась рядом и продолжила заговорщицким шёпотом: — Я это уважаю — страсть как. Поэтому, так и быть, для тебя стану не просто честной, но и искренней в довесок, — пообещала Хала и, прошептав что-то торопливо девчушке на ушко, отстранилась.              Отина ещё раз, прям с ног до головы, её осмотрела: того и гляди — дыру протрёт. Сощурилась.       — Ладно — наконец сказала.       Лика осторожно улыбнулась. Ладно вышло. Сговорились-таки, пусть обе и больно умные, а Отина ещё и капризничать удумала. Глядишь, и впрямь выйдет теперь чего путное с их Делом.       Улыбка стыдливо померкла под насмешливым взглядом темных глаз Халы. Но интерес к Лике та скоро растеряла и вновь заговорила с девочкой:       — Вот и ладненько. Нас ты послушала, а сама чего интересного расскажешь, котёнок?..       Рассказывать Отина из вредности своей опять не торопилась. Вместо того легко спорхнула с бочки, прогулялась до двери, прислушалась. Но без их голосов погреб оставался до раздражающего тихим.       — Наши в Оранжевой башне. Казнь послезавтра… Розовую башню закрыли почему-то, — заговорила наконец Отина, подперев спиной дальние ящики. Задумалась. Скрестила руки у груди. — В городе всё хорошо, нападать не собираются… Равентенцам не нравится, когда Бейвы ведут себя как хозяева… А! — оживилась, что-то ещё припомнив. — Магия сарверинов не действует из-за камня… какого-то. Какого — не знаю. Но могу узнать.       — Не забивай свою головёнку, — вновь пожала плечами Хала. Белая ручка с печаткой потянулась было к ключицам, но опала и устроилась на бедре. — Спасибо, котёнок. Этого хватит. Всё устрою в лучшем виде.       Стало совсем тихо, ведь говорить было больше не о чем. Они просто стояли и переглядывались в неверном свете свечей… Как настоящие заговорщики.       По телу забегали мурашки, а в груди приятно защекотало. Хотя, мурашки — эт, мож, просто от холода. Страх пропал… или нет, не так: страх просто стал маленьким и безобидным. Казалось, это сон, греза, где даже такая как Лика сумела отхватить себе дельное приключение, стать кем-то сурьёзным.       Глупо так.       Хала мерзливо передёрнула плечами и нетерпеливо вздохнула.       — В общем, за обедом сами и увидите. И вечером ещё почирикаем, давайте? А пока — по местам!       Она трижды нарочито хлопнула в ладоши, подражая старшей служанке Астре. Вышло забавно, Лика едва сдержала нервный смешок. Вместо того охнула: Хале на шею вдруг бросилась Отина.       Лика решила уж ненароком, что девочка госпожу душить удумала, и бросилась разнимать, но та зачастила что-то благодарное, сжимая опешившую Халу в объятьях и всхлипывая. Хала вытаращила глаза и попыталась отстранится. Лика мялась в стороне и старалась поймать Отинин взгляд, надеясь, и вместе с тем боясь, найти в его ядовитой зелени слёзы, а не насмешку.       Может, и впрямь благодарна? Быть может, опять боялась она, опять страшно ей было без брата, как тогда, в Дегрове, а рядом — никого близкого, чтоб помочь? Так может — помочь сейчас, обнять, выслушать?.. Но когда Лика наконец собралась с духом, Отина, вдоволь попялившись на Халу блестящими от слёз глазами, уже вылетала из комнаты.       Хлопнула дверь. Одну из свечей задуло сквозняком.       — Она вообще… не блаженная какая? — спросила Хала со смешком.       Лике казалось, смеяться над таким некрасиво. Девочка-то — сиротка. Помнится, в Дегрове так же и на неё бросалась, когда верить стала — просто тепла материнского искала.       Но когда Лика попробовала пристыдить, Хала лишь фыркнула и с недовольством принялась разминать пострадавшую шею. А потом, опустив ладонь к ключицам, замерла испуганно.       — Госпожа?       — Кулон стянула, зараза, — выплюнула сквозь сжатые зубы.       Лика глянула на дверь и разочарованно вздохнула. Вот оно как. Ещё какая зараза. Страшно подумать — она ведь почти сама поверила, будто девочка научилась благодарности, после всех своих подлых штук!.. Но, видно, чужеземная кровь посильней доброго обращенья.       — Простите, госпожа… — Лика зажмурилась, готовая получить выговор иль по шее за то, что не уследила. Но Хала на неё и не глянула: подобрала юбки, прошипела ещё пару ругательств и бросив «До вечера», мигом исчезла за дверью.       Лика с опаской попялилась ей вслед: точно не передумает? Ещё немного побродила по погребу со свечой, поражаясь тому, как тут было сухо да чистенько. Попыталась разглядеть иль пощупать, чего там в свёртках да ящиках — об один споткнулась и чуть не растянулась. Потыкала в одну из подвешенных у стены тушек, чтоб различить телёнок то аль агнёнок. Наконец, тоже вышла в коридор, прежде для приличья набрав в передник яблок — а то вдруг спросят, за чем ходила?       Старая часть замка тоже встретила холодом, но иным — липким, колючим, заползающим под просторную рубаху. Хотелось хоть немного её оправить, да вот ноша не давала.       Лика ногой захлопнула дверь, задула свечу, чуть обождала, чтобы вернуть застывающий воск в кармашек. Заткнула разболтавшуюся холстину за пояс. Пару яблок резво бросились с края передника и покатились по зеленоватым камням. Лика поспешила за ними и, уставившись в пол, умудрилась в кого-то влететь, ударив плечо.       — Ты чаво удумала? Яблоки тыбришь? — ворчливо донеслось сверху.       — Нет, матушка, — тут же откликнулась Лика, выпрямляясь. Слава Праматерям, плечо почти не болело, а в голове почти тут же всплыл ненароком услышанный на кухне разговор. — Леди Селма это… Пирога господину Анрику просила, а забыли все. Вот я и того… — она дёрнула подбородком в сторону погреба.       Мать уставилась на оставшиеся яблоки. Кивнула довольно.       — Молодец, — сказала просто. — Подымай и идём… Ну? Я с кем говорю, Лик?       Лика очнулась от оцепенения и подобрала наконец упавшее. Услышать похвалу от Каменной Морис удавалось редко, и сейчас, незаслуженная, та только горчила. Врать мамке даже по такой мелочи было стыдно. Да и какая это мелочь, коль нужна чтоб скрыть большой обман?       На кухне яблокам не обрадовались. Полный пожилой повар и впрямь забыл о просьбе леди, поэтому лишь обругал: мол, щас у него уж времени нет заниматься проклятой выпечкой. Мать обругала его в обратку, снова ввернув пару заумностей о том, как должна себя вести хорошая прислуга, так что бедный дядька чутка попыхтел, но сдался и поручил Анриков пирог одному из помощников.       Ковырялся тот долго — жуть, других дел было по мелочи, и Лика, сгорбившись в углу над нечищеной картошкой, успела много раз пожалеть, что сама не вызвалась печь. Мысли было нечем занять, вот туда и лезли опять глупости какие-то: дескать, Хала в обед их собиралась «синеглазым» сдать.       Пальцы немного подрагивали, пока Лика помогала расставлять блюда и раскладывала приборы. Она даже не сразу вспомнила, что «синеглазым» приборов не положено.       Начиналось всё как обычно: пришёл младший, тот, что с длинной косой да бумажками, затем его старый и толстый учитель протащил в столовую за шкибот, как нашкодившего кутёнка, упирающуюся Отину — поди, она и своим как-то напакостить умудрилась. За ними степенно вошла леди Селма с детьми, завешенная драгоценностями.       Как ни в чём не бывало, заявилась и Хала: встала у прохода к кухне с прочими слугами и смирно склонила рыжую голову. Она успела сменить яркий атлас на простое платье из холстины, но к ней всё равно все обернулись — так уж редко видели. Глянули на неё даже господа. «Синеглазые» — с ленцой, леди Селма — с ледяной злобой. Но та на личике леди задержалась ненадолго, и даже дети в кои-то веки повеселели — следом вошёл господин Анрик.       Его Лика видала от силы дважды, да и то мельком. Он ей казался очень сурьёзным и взрослым, пусть вблизи и стало понятно, что старшему сыну леди Селмы даже меньше двадцати. У него были материн курносый нос, её же здоровые голубые глазищи да тёмные волосы, но не было её холода.       Анрик слегка кивнул «синеглазым», поцеловал матери руку, чем почти вызвал у неё улыбку. Взлохматил волосы брата.       — Как успехи с музыкой, дружок? — спросил искренне.       Мальчишка скуксился, напомнив хорошенького воробушка, и пробурчал:       — Уже скучаю по танцам.       Девочки ответили незлыми насмешками. Анрик и их шутливо чмокнул в протянутые ручки, тепло улыбнулся, отчего на щеках проявились ямочки.       Лика смущённо отвела взгляд, подметив, что господин очень-таки смазливый, но почти тут же вернула обратно. Вдруг пропустит то, что Хала обещала? Волнение окончательно уступило место любопытству.       Но ничего особо не происходило.       Анрик извинился за долгое отсутствие, все, кроме Отины, что упрямо сжала губки да уставилась в тарелку, приступили к еде. Долгое время тишину нарушал только стук приборов. Анрик без особой радости жевал пирог, то и дело бросал исподволь короткие взгляды на «синеглазых», но молчал, пока в конце концов не обратился к леди Селме с объявлением про какой-то там пруём в честь какой-то там королевы Барлины.       Лика никакой Барлины не знала, но про пруём этот, вроде, тоже слыхала. Его ещё после ярмарки готовить начинали, да народ стал беситься из-за Валька, мостки к башням подняли, вот и забросили всё.       Леди Селма закашлялась и прикрыла рот салфеткой. Они с господином Анриком заспорили, как у господ принято, не повышая голоса. В какой-то момент их спора слуги растерянно переглянулись. Дети вытаращили глазищи. Даже «синеглазые» жевать прекратили. Лика почувствовала себя совсем глупой, ведь, кажись, она одна в зале не расслышала и не поняла, что господин такого ляпнул. Оно и немудрено — далеко же.       Господин, между тем, ляпнул ещё чего-то. Если по взглядам судить — равентенцев позвал пировать. Те совсем не обрадовались — что с них, варваров, взять? Леди Селма всё пыталась его отговорить, но он в сторону матери лишь ладонь выставил и сказал что-то такое грубое, что леди молча скользнула взглядом по слугам, промокнула губы салфеткой, встала и вышла — обиделась, поди. Оно и немудрено: с матушкой без уважения говорить никому не дозволено, будь ты хоть лорд, хоть деревенский пьяница. Лика покосилась на Морис. Та стояла прямо и спокойно. Очень правильно, как надо: слугам же не должно быть дело до господских личных дел.       Анрик теперь остался с «синеглазыми» один, коль не считать Отины да слуг. Он заелозил на стуле, будто там иголки выросли, но к двери так и не повернулся. Сидел, ковырялся вилкой в пироге и больно уж часто сглатывал под ледяными взорами чужаков.       «Синеглазые» ещё какое-то время рычали меж собой на своём наречии. Лика знала от силы штук десять слов по-ихнему, как всякий южанин, поэтому слушать даже не пыталась — просто пялилась на неровные, грязные после картошки ногти. Но недолго. Не обращать внимания на другой голос — вкрадчивый и стылый, выворачивающий наизнанку, — голос, от которого содрогалась сама её суть — было невозможно.       Старик, кажись, не поверил, что их позвали без умысла, и решил проделать свой злой трюк.       — Я обращаюсь к тебе, Анрик Бейв. Отвечай, зачем мы должны быть на вашем празднике на самом деле?       Анрик замер, не донеся до рта очередной кусок.       Лика замерла тоже. Волоски на руках встали дыбом. Внутри от испуга готовилось что-то лопнуть, оборваться. Вдруг лорд и правда с умыслом равентенцев звал? Вдруг его Хала подговорила с Делом помочь? Если так, щас он и про Дело, и про Халу выболтает — ведь врать синеглазым, когда они приказывают, никто не может.       — Нарна… кузина просила… Просила не злить, завоевать благосклонность. Но я не понимаю, всё ли делаю правильно. Я не знаю, чего от вас ждать. Никто не знает, — проговорил Анрик не моргая, ровным, бесчувственным голосом. — Вас не понять. В вас не видно ничего человеческого, люди говорят, что вы порождения Тьмы, чудовища, что вас нужно перебить, как бьют волков. Я хочу знать, что это не так. Я хочу… — голос его дрогнул, — чтобы моя семья жила в своём доме, не боясь.       Анрик пару раз моргнул и мотнул головой, пытаясь сбросить морок. Впился пальцами в виски, болезненно хмурясь. Да видно не помогало…       Лика едва не подпрыгнула: мать болюче ущипнула её за бок для острастки — кажись, слишком уж явно пялилась. Но как не пялится? Как не думать, каково это, когда в голове чей-то чужой голос, когда губы шевелятся по чужой воле?.. Праматери! Это ж теперь надо вести себя совсем тихонечко, чтоб и её ни о чём не спросили… Это, значится, и с Эдой так было? Бедная!       «Синеглазые» какое-то время опять переговаривались. Тот, что с косой, кажется, веселился. Старик, по всему, был недоволен, но в итоге коротко кивнул, соглашаясь с учеником, и заговорил с Анриком уже обычным голосом:       — Правильно боитесь. Мы, — он бросил быстрый взгляд на младшего, — и не люди, лорд. А вот другие, воины, — вполне. Они любят пить и бездельничать. И значит, кому-то из них может быть нужен ваш дурацкий праздник. Добро.       «Синеглазые» едва склонили головы, показывая, что разговор окончен и вышли из-за стола, подгоняя Отину. Какое-то время Анрик продолжал сидеть, задумавшись, пока не затихли шаги в коридоре.       — Готовьте на сто человек, в Алом зале, — сказал он наконец, рассеяно глянув на слуг. — Идите.       Лика, конечно, подчинилась и пошла с матерью за старшей служанкой, но ещё какое-то время не могла толком вслушаться в её суетливые указания. Пусть их никто и не сдал, она всё равно чувствовала себя обманутой. У неё всё никак не получалось взять в толк, как Делу поможет пруём — стражу то какую-никакую всё равно оставят. Но если бы чего пошло не так — Хала не улыбалась бы как обычно, да? Значит, и ей волноваться не стоило… Ну, уж точно не насчёт Валька с Бехом. Некогда стало.       До самого заката замок стоял вверх дном. Кухарки и поварята ругались почём зря: знамо дело — готовить на сотню человек! Слуги носились от Синей башни, где были спальни, к Алой, где принимали прошения, от неё — к Зелёной, оттуда — во двор, и опять, опять, опять. Лика бегала со всеми. Она успела сготовить две гостевых комнаты, вычистить да вымыть лестничный пролёт, спечь-таки пирог, несмотря на бухтение повара, мол, не женское это дело, и помочь разгрузить повозку с припасами. Все спешили, а Лика в кои-то веки не думала ни о чём кроме работы, потому сообразила, что впервые вышла на свежий воздух со времён ярмарки, лишь когда сощурилась на лезущее в глаза солнце, замешкалась и получила за это по шее от кого-то из старших.       После заката ничего важного в голову тем более не лезло. Она уж еле волочила ноги, спина и плечи ныли, в глаза — как песком насыпано. Другим было не лучше. Вместо привычных смешков и шепотков в общей комнате слышались охи да причитания. Многие девки заваливались на койки как были, и даже замечания старшей служанки Астры да подтрунивания отчего-то всё ещё бодрой, несмотря на мешки под глазами да грузное тело, Морис насилу заставляли их добрести до «купальни».              Лике тоже хотелось просто рухнуть и перестать… Перестать вообще всё. Но стоило добрести до койки, как наконец явилась Хала.       — Тебя ещё тут не хватало, — заметила госпожа Астра скорее ворчливо, чем зло. Она тоже уработалась — девки её дёргали по поводу и без, не говоря уж о леди Селме, что хоть и была супротив пруёма, а оставить его без надзору не могла.       — Так я ж не со злом пришла, — Хала чуть склонила голову, спрятав тёмные глаза за медными локонами. — Лишком вчера наговорила, вот и извиняюсь. А то ж оно как? Коль меж работниками дело не ладится, то и от работы худого жди, — пожала затем плечами как ни в чём не бывало и окинула замотанных девок тёплым взглядом. Те в ответ только фыркали.       — То-то ты сегодня славно сработала! Аж зависть берёт. Ты ж нам не ровня… — усмехнулась Астра и скривила полные губы. — …леди Фейн.              Девки одобрительно гудели да посмеивались. Сегодня они явно были на стороне старшей служанки, весь день с ней проведя, но Халу это не слишком-то беспокоило — та лишь улыбнулась да сняла с руки печатку, чтоб снова устроить представление. Покрутила перстенёк на свету, повертелась так и сяк, чтоб уж точно все заметили. Потом спрятала его в карман и показала пустые ладони. Глядите, мол, я, больше не задираюсь, ничего меня от вас не отличает. На трёх пальцах болезненно блестели свежие мозоли.       — Вы не думайте, что я с обеда ничего не делала! Просто ж я, на свою беду, грамотная. Вот и поставили меня приглашения писать. Умаялась — страсть! — Хала ещё раз показала пострадавшую ладонь, но помогло не сильно. Девки, весь день разгружавшие товары с города, готовившие, драившие спальни, коридоры и залы, жалеть её не собирались, и Лика их за то не винила. В конце концов, Хала просто отмахнулась: — Да и ровня аль не ровня, а господин Анрик велел завтра на приёме помогать. Гляди!       Она протянула госпоже Астре скрученную бумажку.       — Ишь ты! «Лишком наговорила!» — зашикал кто-то.       — Боишься, что «курицы безмозглые» тебя заклюют? — насмешливо прозвучало из-за Ликиной спины.       Она даже вскинулась и рот открыла, чтоб их осечь. Девки ж не знали, что Хала не бездельничала, а занималась Очень Важным Делом. В кои-то веки хотелось ответить, вступиться… Но Лика только головой качнула и уставилась на носки башмаков. Хале чужое заступничество не сдалось и даром.       — А то ж, — откликнулась та на девичьи выкрики, даже не повернув головы: всё следила, как бегает по строчкам взгляд Астры.       — Вона как, — выдала та наконец и вернула листок. Устало обратилась к остальным: — Хала завтра по поручению господина Анрика отвечает за вино для чужеземцев. Ей ещё пятерых надобно в помощь. Кто пойдёт?       Девки затихли, нет-нет, да и косясь на сжавшуюся на своей койке белокурую Эду. Испытать на себе злые штуки «синеглазых» — врагу не пожелаешь.       — Кто пойдёт? — повторила Астра строже.       — Вино разносить — чай работа не пыльная, — спокойно отметила мать. — Коли девки так пужаются, могу и я подсобить. Лика, ты как?       Тёмные глаза Халы уставились на неё нетерпеливо. Она медленно кивнула — соглашайся, мол. Я того от тебя и жду…       — Угу, — выдавила Лика, наконец сообразив, что это тоже для их Дела нужно.       Больше никто в виночерпии не рвался. Госпоже Астре пришлось самой назначить ещё троих. Были все они взрослые женщины, с грубыми руками да красными недовольными лицами — такие, что на деле не слишком-то пужались чужеземцев, просто лишней работы себе прибавлять не хотели.       Хала пару раз обошла помощниц кругом, поцокала для виду. Улыбнулась по-доброму.       — Славно, славно! В восемь пополуночи жду вас у двери в погреб Зелёной башни.       — Мы все идём на кухни в пять, — напомнила госпожа Астра.       — Да пожалуйста. Если мои девочки хотят — пусть до восьми маются с вами на кухнях. А я лучше посплю подольше.       Девки маяться, знамо, не хотели, но взгляд Астры давал понять, что никто их, ежли чего, не спросит — дел полно…       — Ты! Как звать? — вдруг ощутимо ткнула пальцем в плечо Хала.       Лика потерянно заозиралась, не сразу смекнув, почему та вдруг притворяется, будто они не знакомы. Но быстро исправилась.       Дело.       — Лика, — пробурчала неразборчиво.       — Отойдём почирикать?       Ответ Хале не требовался — она уж невзначай подхватила её под локоток да потащила в коридор.       — А… зачем? — Лика с опаской покосилась на мать, но та, вроде как, была настолько же подозрительной, что и всегда. Не больше.       — Ты тут недавно, утёнок. Вот боюсь, как бы ты в обморок не грохнулась, близко варира увидав.       — Кого?.. — нарочно удивилась Лика.       — Так и думала. Щас всё расскажу да покажу, чтоб ты нашего лорда не опозорила.       Дверь уже привычно скрипнула, по ногам лениво мазанул сквозняк. Праматери, ну и холодрыга тут зимой небось. Не то что в поместье в Дегрове.       Пока они шли, Хала и впрямь что-то болтала: что нужно быть очень аккуратной, то самое вино подавать только равентенцам, причём «синеглазым» вперёд вариров. Говорила ещё, мол, вариры — это те, что желтоглазые да в золотом доспехе. Лика, услыхав, чуть не прикусила язык — так уж хотелось поправить, что доспех никакой не золотой, а всего-то позолоченный.       Она и без того прекрасно знала, кто такие вариры. Как-никак, Валёк их золочёную броню целыми днями обстреливал да ножами закидывал. Она даже про сарфо… сари… саври… тьфу ты! Даже про «синеглазых» много чего знала. Хала, понятно, только для виду распиналась, но сколько уже можно? Когда план-то будет? Когда расскажут, чего Лике делать?       Как дошли до тупика под лестницей — Хала мигом переменилась. Тёмных глаз во мраке было почти не видать, но Лика чуяла, что глядят они теперь тяжело да внимательно.       — Всё на приёме провернём. Над вином я потрудилась, головёнку на отсечение даю — уснут, никто за нами не погонится, — защекотало ухо её тихое дыхание. К запаху трав примешалась теперь какая-то страшная горечь, от которой аж дурно становилось, но Лика терпела. Не кричать же Хале всякие тайные штуки на весь замок из-за того, что кое-кто не может смирно постоять? — Знак тебе дам — ты уйдёшь, потом и я прибегу. Встречаемся у Розовой башни. Кого надо вызволим, выйдем во внутренний двор, а там нас будет ждать в повозке старый-добрый Гамбер и равентенская девчонка.       — Гамбер? — насторожилась Лика, пятясь. Взгляд сам собою заметался по пустому каменному коридору. Не идёт ли кто от Гамбера этого?..       Хала осторожно взяла её за запястье и затянула обратно в тень.       — Да, Гамбер. Мой хороший друг, начальник местной охраны. Не бойся, Лика, надёжней его не бывает. — Она тихонько погладила по руке, даря ненавязчивое тепло. — Всё у нас получится, всё замечательно будет, всех спасём. Чем угодно клянусь.       Лика глубоко вдохнула, чтоб угомонить трусливое сердце, и несколько раз кивнула. Да и правда, чего это она? Хала — женщина вумная, она кому попало общую тайну б не доверила.       — Спасибо, госпожа Хала, — смогла наконец Лика вымолвить то, что давно просилось. Глаза сами собою увлажнились, пускай и плакать было не от чего — она ведь и впрямь поверила, что всё обойдётся, план ладный был. Лика зазря пыталась вытереться рукавом.       — Ну-ну. Грязь занесёшь. Чш-ш-ш… — Мягкие руки Халы легонько, невесомо почти обвили плечи, будто хотели сберечь от коридорного холода. Ладони едва-едва скользили по спине, успокаивая. — Чего расклеилась? Мы спасём их, отважная маленькая птичка. С ними ничего дурного не случится. И с нами тоже. Всё будет хорошо. Да? — спросила, мягко отстраняясь.       — Да… — улыбнулась Лика сквозь слёзы и шмыгнула носом.       Хала протянула ей тоненький, обжигающе светлый во всей этой тьме платок.       — На, возьми. И ещё кой-чего — чтоб уж точно дурного не случилось. Говорят, рубины защищают от магии сарверинов.       Под платком блеснул красным боком заговорённый кулон. Тот самый, который Отина стибрила. Тот самый, что якобы спасал от «синеглазых».       Лика медленно подняла взгляд, не веря. Лица Халы не было видно.       — Спасибо, — снова произнесла одними губами.       — Надень да под рубаху спрячь — никому не показывай, поняла?       — Угу.       — Вот и ладненько. Иди к остальным и не реви больше, утёнок. Тебе совсем нечего бояться, а завтра важный день.       Она последний раз легко коснулась плеча, прощаясь, и заторопилась вверх по ступеням.       Лика ещё с минуту толкалась в закутке: всё пыталась получше разглядеть оберег. И так и сяк вертела — без толку, а на свет с ним выходить боязно было как-то. В конце концов она сдалась. Наощупь завязала под затылком крепкий шнурок, пхнула камень под рубаху, как велели. Поёжилась от холодного прикосновения к коже да побрела в общую комнату.       Госпожа Астра оттуда уже ушла. Девки, умаявшись за день, почти все уж дрыхли без задних ног, погасив свечи. Ночь была безлунная, в комнате стояла темень. Но если Лика чему и научилась после житья в Фендаровом поместье, так это по памяти находить кухонную утварь да койку.       Шла она тихонечко, не стуча великоватыми башмаками, как это часто бывало, чтоб мамку не разбудить. На сердце всё наконец успокоилось, и усталость от того, кажись, ещё сильней стала — спать хотелось жуть. Но когда Лика наконец устроилась, до носа натянув одеяло, чтоб шнурка было не видать, с соседней койки хрипло раздалось:       — Не ровня она табе, да и не подружка, Лик. Про неё много чаво болтают.       Лика хотела бы даже возмутиться — мол, мало ли кто да чего болтает? Про Фендаров тех же или даже про Де… короля болтали ещё больше. Но что Лике до чужой болтовни? Все они были добры к ней, пусть и, понятно, не одинаково. Мастер Архальд — добрее Валька, король — добрей их обоих, а Хала так и вовсе столько сделала, сколько для неё никто никогда не делал…       Но мамке это знать ни к чему было, и оттого Лика просто сделала вид, что не услыхала её.

***

      Так-то важный день начинался по-неправильному обыкновенно. Девки да мелкие поварья продолжали метаться, не успевать да собачиться, а Хала за час объяснила, что да как нужно делать и что где брать, а потом отпустила всех кроме Лики и принялась медленно да важно прогуливаться по башням. Какое-то время с ними шаталась и мамка, чуя, наверно, какой-то подвох, но Хала всего-то справлялась у какого-нить знакомого об его делах, болтала о сущей ерунде да шла к следующему.       Каменной Морис с её-то неуёмностью это быстро надоело, и она сбежала работать. Лике было чуть повеселее. Не походи она с Халой, так и не узнала б, что у Бейвов в башнях жили ещё с десяток поварьёв в белых одёжках, всякие там учёные начальники над каменьями с кучей бумажек, храмовые докторья, учителья, менестрели и даже шут.       Но, обойдя чуть ли не все башни окромя закрытой Розовой, они таки вернулись во внутренний двор рядом с Зелёной: чистенький, поросший простецкими, но красивыми цветами да плющом, с настоящим, а не нарисованным, как в некоторых залах, небом. Во дворе повторялось всё то же, что и вчера — пара молодых девок разгружали снедь из города, а одна из старших покрикивала да поторапливала, то и дело косясь на дверь в Зелёную башню: не вызовут ли?       В какой-то миг с козлов спрыгнул возница, заросший худой мужик, и принялся браниться почём зря, мол, ему ещё дважды надо в город съездить, а они копаются. Не успела старшая хоть что-то ответить, как наконец прибежали с кухни. Девки растерянно переводили взгляд со злющего возничего на загнанного и тараторящего кухонного мальчишку лет восьми и не знали, куда деваться.       Лика уже сделала шаг и открыла рот, чтоб помощь предложить и подольше задержаться на воздухе, но Хала больно вцепилась в руку, останавливая.       — Коста! — вдруг окликнула сама. Пожилая служанка пугливо вскинулась, а узнав «рыжую ведьму», недовольно нахмурилась. — Идите на кухню, тут мы с Ликой за вас доделаем.       Названная Костой глядела недоверчиво. Что уж тут: даже Лика успела понять, что Хала не любит работать руками, а тут она сама помогать вызвалась. И впрямь не верилось. Но что теперь, отказывать? Коста в конце концов кивнула и погнала девок да мальчонку в Зелёную башню.       Хала быстро взлетела на повозку и подняла один из ящиков. Ойкнула. Поставила его на место.       — Эй, возница! Тяжело. Если поможешь, так оно гораздо быстрее выйдет!       Тот лишь сложил руки на груди и пренебрежительно фыркнул:       — Кто б еще это оплатил.       — Ну да. Ты только горланить горазд, — насмешливо согласилась, заставив возницу едва ли не зубами скрипнуть.       Лика поторопилась взобраться следом и подняла тот же ящик без труда. Удивлённо уставилась на Халу. Но та лишь с чувством наступила ей на ногу. Ящик грохнулся на место.       — Извини, — прошептала она и многозначительно покосилась в сторону поднятого моста через ров. Неподалёку от него стояли и переговаривались на своём два равентенца: серокожий варир в позолоченной броне и парень в плотной стёганной коже да обычной стальной кольчужке поверх. Черноволосый, желтоглазый, с южными чертами, но до неестественного белой кожей — полукровка, как Отина.       То был тоже солдатик какой-то, но не из вариров, а из тех, кому непрошибаемого доспеха пока по возрасту не положено. Как их там в их Равентене правильно называли, Лика не помнила, но слово, понятное дело, было тоже рычащее и связанное с войной. Войну Лика ещё знала, война — это «варх» по-ихнему. Значит, какой-нить вархар? Вартал?.. Мозги свернёшь с этими названиями. Легче и впрямь всех ихних воинов варварами кликать, чтоб голову не морочить.        — Эй, нис! Подсоби девкам, а то ж надорвёмся, — окликнула его Хала.        Парниша обернулся. Цепким холодным взглядом оглядел повозку со всем, что было рядом. Задумался, отчего белая кожа напомнила мятую бумагу.        Лика супротив воли сжалась и сгорбилась, когда он резво прошагал до повозки, остановившись от силы в пару локтей от неё. Подумаешь, молодой да белолицый — всё одно ж равентенец. Ещё раз осмотрев ящики, полукровка покосился на Лику. Во взгляде не было ни злости, ни интереса. «Жалкая», — всё что говорил этот взгляд.        — Странно слышать просьбу о помощи от… местных, — обратился он уже к Хале на чистом олдисе.        Лика сглотнула и тоже покосилась на неё, всё никак не соображая, зачем лишний раз привлекать внимание врага. Но Хала на неё не глядела — зачем бы? Она чуть перевесилась, разложившись пышной грудью на одном из верхних ящиков, в обычной своей манере улыбнулась и беззаботно пожала плечами:        — К кому ж ещё уроду обратиться за помощью, как ни к другому уроду? — сказала просто. Полукровка в ответ на это отчего-то не разозлился, а тоже растянул губы в скупой улыбке. Хала просияла в ответ, обошла ящики, склонилась над краем и нарочито, будто леди, протянула ему сверху-вниз ручку. — Хала Элейт — «рыжая ведьма», повинная во всём плохом, что происходит в замке.        Полукровка почти тут же крепко сжал её ладонь в своей, и Хала слегка пискнула, наверняка ожидая что-то навроде фальшивого поцелуя, как это принято у важных людей.        — Цод Эдкуд — «поглядите, среди серомордых выродок», — представился он в том же духе, а затем взял один из ящиков так, будто тот вообще ничего не весил, и понёс ко входу.        Дело пошло гораздо быстрее чем у Косты с её девками: теперьча Лика с Халой подтаскивали ящики и тюки к краю, а полукровка доносил их до башни.        Пока повозка не опустела, Хала успела выболтать ему о том, какие невыносимые «снобы» леди Селма и госпожа Астрид, что бы это не значило, какие капризные у лорда дети и какие мелочные служанки. Полукровка же только то сказал, что он варбак — учится, чтоб когда-нить в «чёрный легион» вступить и Равентеном править, и что он гераниса много раз видел и очень ждёт, когда тот приедет. Хала, ясно дело, стала выспрашивать, какой он из себя геранис, а Лика, так-то, его видела, потому не знала, куда себя деть, мучаясь больше о том, куда эт геранис ихний вздумал приезжать, да почему Хала ведёт себя с этим варбаком как со всеми остальными.        Когда Цод, спустив Халу, подал и Лике ладонь для опоры, она едва себя заставила ухватиться, а ухватясь, вздрогнула — до того странно было понимать, что ладонь та совершенно обычная, человеческая.        Возница меж тем потёр руки, кряхтя, устроился на козлах. Снисходительно глянул сверху.        — Ну наконец-то. А то эти худосочные бабы до второго пришествия Тьмы возились бы.        — Что ж ты им тогда не помог, аптал? — спросил полукровка со злой насмешкой.        На это возница ничего не ответил — фыркнул только презрительно да принялся понукать лошадей.        — Пустомеля, потому что! — проорала ему Хала и закашлялась, когда от копыт на лишённом травы пятаке поднялась пыль.        — Пустой что? — переспросил равентенец.        — Меля. Только болтать и может, а дел никаких, — охотно объяснила ему Хала.        Лика надеялась, что уж теперь-то они оставят в покое этого белокожего да пойдут помогать с пруёмом или займутся подготовкой к настоящему Делу, но Хала уселась на ступени у входа в башню, рядом, проверив, не вернулся ли командир, примостился полукровка, а Лике места не осталось, даже если б оно ей было нужно.        И пока они болтали о том, как обидно так и не побывать на настоящем олдленском пиру и о том, как обидно разносить вино, вместо того, чтобы пировать, она ходила по маленькому дворику, прикрыв глаза, подставив лицо щадящему осеннему солнцу и дыша во всю грудь. Улыбалась.       Лике представлялось, что ветер шумит, ударяясь не в стены Самоцветных башен, а в стены Гранитного дворца, что огромная площадь, верно, раза в два или даже в три больше, чем у них в Дегрове, полна народа, и люди это все добрые, сытые: мужики все чем-то похожие на короля — с чистыми глазами и героическими чертами, бабы — с круглыми добрыми лицами, мягкими руками и золотистыми волосами, как покойная мамка Беха, а малыши на их руках — пухленькие чистенькие и с милыми ямочками, как у сына госпожи Дудны. Площадь украшена лентами и яркими флажками, везде зелень, пахнет жжёным сахаром и шоколадом, а люди радуются и кричат «ура!», когда видят короля в сверкающей короне. И господин Фендар с Вальком стоят по обе его руки. И больше нет ни голода, ни войн, ни несправедливости. И в этом, конечно, и Ликина есть заслуга — ведь, не найди она госпожу Халу и не освободи…       — …Кукловода, — прозвенел знакомый голос, вырывая из грезы.       Лика вздрогнула и уставилась на Халу. Ничего такого, кажись: сидит на ступеньках, щёку одной рукой подпёрла, другой — на землю указывает. Слушает.       — Нет, dis. Кукловодом бога зовут в Нирбаане, — покачал головой полукровка и ткнул острием чёрного кинжала в другое место на земле.       Лика приблизилась — боязливо, боком: так, чтоб понять, о чём они кумекают, но не попасть под лезвие, ежели чего. Нахмурилась. В пыли виднелось два узорчатых кругляка, расчерченных кинжалом.       — А тут как бога кличут? — ткнула Хала в пятно на одном из них.       — Великий Дух.       — А тут? — указала на соседнее.       — Бог.       — Правда? Просто бог что ль? У этих, значит, вообще воображение тугое… — Хала усмехнулась и обернулась к Лике. Хитро сощурила тёмные глаза. — Представляешь, утёнок? Равентенцев учат, мол, мир — это блин, и мы на одной стороне живём, а с изнанки — ещё кто-то.       Лика внимательней глянула на кругляки в пыли. И правда — каракули были слегка похожи на карты мастера. Вона на одном — море Жреца, вон Кан, и Колдом, кажись. А на втором — ерунда какай-то. Это, видать, та вторая сторона блина.        — Да? — недоверчиво выдохнула Лика. — Мир — эт блин?        Хала довольно кивнула. Полукровка замотал чернявой головой.        — Нет. Мир он формой не плоский, а… sferk, — не сумел он подобрать слова на олдисе. — Это как персик… или яблоко, — поправился, заметив, что его так не поняли.        Ересь-то какая!.. У мира конца края нет, ежли далеко в воду выйти — не вернёшься. Это все знают, так Праматери сказали. А кабы было всё, как равентенцы думали — можно было б и того… округ этого яблока на корабле обойти да с обратной стороны вернуться.        Лику настолько занял этот вопрос, что она даже собралась спросить, как оно так, но Хала строго на неё покосилась, вздохнула и завела свою песню:        — Кстати о яблоках. Ну и много же сестра лорда Улейса пьёт сидру! С утра припёрлась, полдень ещё не стукнул — уже девок загоняла. Чует моё сердце, ой чует, что проблем не оберёмся…        — Проблем? Буйная станет? — полукровка нарочито перешёл на шёпот и чуть склонился в её сторону. Лика, боясь напомнить о себе или увидеть чего лишнего, отошла к окружающей замок стене. Зажмурилась, провела кончиками пальцев по влажным камням древней кладки. Выйти бы уже отсюда, а… Перевела взгляд на небо.       Интересно, ежли мир — яблоко, солнце наверху, а Равентен внизу — значится, там вечная ночь?        Хала заливисто засмеялась. Да так, что даже Лика, снова глянув на неё — схватившуюся за живот и задравшую мелкий подбородок — невольно фыркнула. Полукровки хватило лишь на улыбку.        — Буйная, скажешь тоже! Нет, нис, что ты. Просто, если она всё одна вылакает, другим не хватит.        Лика невольно покосилась по сторонам. Не слышал ли кто, как Хала опять про господ говорит, не сделают ли ей худа?        — Если не хватит, можно в городе купить, — заметил равентенец.        Хала нарочито всплеснула ручками.        — Совет так совет! А где средства взять? Леди деньгами не раскидывает. Коли впрямь не хватит — тогда, конечно, и даст, но кому ж ночью в город ехать? Так ещё и ваш брат не выпустит, а по шеям за это мне получать.        — Отчего не выпустит?        — Так слуг из замка не выпускают, нис. С той поры, как фендаровские своё представленье выдали. Есть у нас девчушка одна, Эда — она уж много дней ни мамку, ни сына не видит… — заявила Хала и мигом посмурнела.        Лика тоже вздохнула, вспомнив свои волнения за мамку. Будь у неё ещё и дети… А уж ежели про тот случай с приказами «синеглазых» вспомнить… Не хотелось быть на месте бедняги Эды.        Равентенца история совсем не задела. Оно и ясно — для его сородичей простые слуги, верно и не люди.        — С проверенным человеком выпустят. Если нужно будет, попроси кого-нибудь из охраны, чтобы с тобой съездил и подтвердил, что выезд по делу. Или бумагу от лорда получи, — посоветовал он, даже не задумавшись.        Хала принялась благодарить да дарить улыбки, но полукровка уже не особо слушал: вернулся командир и позвал к мосту.        После его ухода не стала задерживаться во дворе и Хала — окликнула и двинулась к башне. Мысль, что бывало мелькала, будто они всё это время торчали тут только ради чужеземца, теперьча совсем окрепла. И не то чтоб Лика была против побыть на воздухе — раньше, до пруёма этого, слугам совсем из башен выходить воспрещалось. Но то, что они тратили время на равентенскую ересь вместо Дела, её злило.        — Слава Праматерям, вы наболтались про яблоки, госпожа Хала, — пробормотала Лика, как ей казалось, себе под нос, насилу поспевая за нею.        Хала остановилась прямо здесь, в мелкой обшарпанной пристройке, выходившей на двор. Уставилась снизу-вверх пристально, подошла вплотную, снова пугая горьким запахом. Некрасивое, но приятное лицо её приобрело странное, не подходящее ему выражение, а под тёмными глазами стали видны почти настолько же тёмные пятна — от плохого сна, кажись.        — Не поверишь, утёнок. Мне плевать, что там с миром — пускай он хоть блин, хоть яблоко, хоть свиная башка. Нам из Олдленса ходу нет. Но раз я чирикала с этим мальчиком, значит так надо. Ясно?        Лика, чуть замешкавшись, несколько раз кивнула и поспешила отвести взгляд. Стыдно-то как. Глупость ляпнула, ещё и обидела, не приведи Праматери. Мало ли, как их Хала выводить собралась. Она ж у равентенца в конце чегой-то про выезд спрашивала и говорила, мол, за выпивкой. Мож, это для того, чтоб не так подозрительно было? Ход-то только через ров, их наверняка проверять будут, как когда они в город на ярмарку въезжали. А коли равентенцы будут знать, что это за выпивкой — они и осматривать особо не будут. Так?        Работа кипела. В Зелёной башне, по всему, трудились на все три кухни, и девки чуть ли не бегали с подносами до Алого зала, стремясь разложить всё вовремя. Им явно не помешала бы помощь, потому Лике проходить мимо было тоскливо. Да и проходила она, кажись, зря. На полдороги до своей комнаты Хала недовольно вскинулась — чего, мол, увязалась?        — А куда мне?.. — спросила Лика тихо.        — Да куда хочешь. Не мешайся только.        — А можно…        — Тьма! — всплеснула Хала руками. — Что это вы всё на меня свалили? Чего я за вас думать должна?! — рвано выдохнула. Но потом нервно потёрла лоб и уже спокойней покачала головой. — Извини, утёнок. Но займи себя сама.        Лика несмело кивнула, чего Хала, развернувшись на каблучках и едва не угодив ей по лицу рыжей шевелюрой, понятно, не заметила.        Больно уж неласковая она стала за какие-то полчаса, но обижаться за это не хотелось. Да и как можно? Правду же говорит: Лика оставила всё решать ей, чтоб, уберегите Праматери, ничего случайно не испортить. Лика настолько надеялась на Халу, что поймала себя на том, что ей больше не страшно. Она совсем не волновалась — от неё ж всё равно ничего не зависело. Знай себе работу выполняй да жди, пока уведут. А там что-то путное да выйдет.        Когда Лика вернулась в среднюю кухню, её без вопросов прогнали в верхнюю, где она ни разу не бывала. Чего там только не делали! А запах какой! Там и белок пекли, и рыбу, и поросей! Лике на поднос так и вовсе сперва масла, творогу да сыру поставили и заморскими фрутами обложили, но распознав, как она ошалевши на всё это богатство смотрит, дали другой — с громадным песочного цвета карпом.        Не бывала Лика и в Алой башне, где устраивался пруём: там, так-то, обычно на резном стуле лорд сидел и выслушивал всяких важных людей о том, чего им надо, поэтому простых служанок туда не пущали — только личную прислугу.       Просторную прохладную залу, выложенную коричневым камнем с рыжими прожилками, освещали сотни свечей, поставленных на длинные подставки из чёрного кружевного металла. В отдалении и впрямь стоял резной стул с красной подушечкой, а за ним — светилась в закатных лучах картина из цветных стеклышек, показывающая суровую женщину в красной одёжке да с молотом — вираж с Праматушкой Аилэ. И было всё, конечно, жуть красиво, но не так занятно, как стол на ползалы. Потому как стол этот был каменный, круглый, со стульями снаружи да с дыркой внутри и с небольшим проходом сбоку — будто надкушенное луковое кольцо.        Лика застыла у входа в зал, пытаясь понять, почему оно так, но подумать ей особо не дали, хрипло окрикнув:        — Шевелись, дылда!        Обойдя её дугой, к столу подошли два поварёнка и, протащив через этот «надкушенный» проход, поставили ровно посерёдке здорового порося. Лика поглядела на своего карпа, поглядела, как часто расставлены другие блюда с рыбой на столе, и быстро нашла место ближе к краю.        Сходила она туды-сюды раз десять: с утками, с красиво украшенными белыми караваями, с молочным супом. В конце концов ей всё-таки доверили серебряное блюдо с маслами да сырами и, когда пришла пора ставить его на стол рядом с давешним поросем, она вздрогнула, опять окликнутая.        — Ты из тех, кто Хале с вином помогает?        На резном стуле под виражом сидел господин Анрик: в длинном чёрном дублете с дутыми рукавами, расшитом бознать какими синими каменьями, с тяжёлым серебряным кулье на груди и очень тоскливым взглядом.        Лика торопливо поклонилась.        — Знать, я.        — Скоро гостей принимать. Тебя искали.        Она сжалась по привычке, ожидая ругани, но Анрик лишь махнул пальцами, унизанными перстнями, своему слуге.        — Март, покажи девушке, где переодеться.        Низкого роста старичок коротко кивнул и провёл её вглубь башни, в маленькую тесную комнатушку с полкой для одежды да скарба во всю стену. Отточенным движением зажёг свечу, указал на одну из стопок, потом тут же на полке — на мутное зеркало, затем — на бочку с водой в углу и, оставив свечу, вышел в коридор. Вода была чистая, без запаха. Одёжа тож была добрая, да ещё и почти впору: какая-то слишком белая мягкая рубашка с вышитыми чёрными цветами на высоком вороте и рукавах, блестящий тёмно-синий передник и платок в цвет. Обтерев лицо и руки, переплетя косы да переодевшись, Лика застыла у зеркала. Экая чудная! Ни дать ни взять кто-то важный!        В зале уж набилось народу. Возле господина Анрика засели менестрели в цветных кафтанах и шляпах с пером, пришёл какой-то важный породистый дядька, чем-то похожий на мастера Фендара, стражи прибавилось и оглашатаи с трубами встали у главного входа. Стояли в тени напротив стола и Хала с мамкою, с другого краю остальные три служанки нашлись — все в таком же красивишном, как у Лики, наряде.       Мамка покосилась с осуждением, Хала молча протянула второй кувшин с вином и незаметно коснулась руки тёплыми пальцами — не бойся, мол. Но Лика и не боялась давно, хотя надо бы. От того было как-то даж стыдно, и со стыда этого она хотела, чтоб всё побыстрей уж решилось, и чувствовала вместо любопытства раздражение.        Вот дудит один оглашатай. Второй горланит, мол, сыновья лорда Страйка! Те входят — тощие, темноглазые, остроносые да при мечах, в змеиной аль каракадилей коже, кланяются да садятся. За ними становятся привезённые из дома слуги. Опять дудят и орут: сестра лорда Улейса! И входит вразвалку барышень в золотом, которой, поди два стула надо, но она тож кланяется да на один умещается, правда, не без помощи служанок. Опять: ту-ту-ту-ду! Лорд Крайт с женой и младшими сыновьями! И идут такие, нос задрав в окружении оравы слуг, красивая лебедь да бандитские рожи в каменьях красных по белому — не богатеи, а окровлённые сугробы, как с год назад, в Дегрове, когда скалозуб пришёл. Лику при взгляде на них мутило. А потом в зал повалили вообще — не лорды, не сыны, не братья ихние, не сёстры, а торговцы, камнерезы, да дворцовые служки, но тож все при своих слугах. Чтоб не так в глаза бросалось, что пруём этот затеян для равентенцев.        Равентенцы, понятно, тоже явились. Их никто уже не дудел и не орал — они просто зашли и сели на свободные стулья. Выглядели они странно: всё ещё серокожие, черноволосые, со звериными глазами да при мечах, но без своей брони, в одних только ножных обмотках и длинных синих рубахах. Слишком… по-людски. Лика вздрогнула, почуяв примерно то же, что и днём, коснувшись тёплой ладони ихнего полукровки. Но, слава Праматерям, после вариров пришагал одетый как обычно старик-«синеглазый», таща Отину, и всё встало на свои места.        — А младшего куда дели? — прошептала Хала недовольно.        Лика присмотрелась. И впрямь: нет синеглазого, что с косой. Никак где-то в комнатах остался? Если так поглядеть, и вариров меньше, чем надо.        Лика вопросительно уставилась на Халу. Та, как обычно, повела плечами.        Мать одарила их полным укора взглядом.        — Орден сарверинов благодарит молодого лорда за оказанное уважение и приносит извинения в связи с отсутствием новур-тала Аннака — у него появилось важное дело в столице, — ровно проговорил «синеглазый», кивнул и, не дожидаясь, что ответят, протащил Отину к свободным стульям и заставил сесть.        Господин Анрик встал с места и наконец подошёл к столу, за ним вскочили и остальные гости, кроме равентенцев, даже тяжёлая леди Улейс. Он монотонно тараторил чегой-то про Барлину Бейв — прабабку нынешнего короля, что сорок лет правила Олдленсом от лица своего сына Виндераля, заключила мир с Колдомом, наладила торговлю с Равентеном, пыталась вернуть свободу магам и подготовила наследника к достойному правлению. Предлагал поднять за неё кубки.        Лика улыбнулась, по его речам наконец сообразив, что эт за Барлина такая. Имени она, конечно, до сей поры не знала, но о заслугах слышала.        «Я служил Виндералю, и он был идиотом. А мать его — убийцей. Это всем известно», — говаривал мастер, пока они с Вальком корпели над своими мудрёными книжками. А раз господин говорил — так оно есть, он человек вобразованный.        Хала едва толкнула её локтем.        Точно, кубки!        Совсем немного заглядевшись вблизи на красоту стеклянной с серебром гранёной посуды, она споро разлила вино, пытаясь не вслушиваться в лающий равентенский говор, чтоб не растерять смелость. Но взрослый немного седой уже варир, кажись, командир, ни с того ни с сего вскинул ладонь, запрещая остальным пить.        Лика застыла. Командир подозрительно поводил носом над кубком, отхлебнул. Страшно нахмурился, заставив сердечко трусливо дрогнуть. Но почти тут же выдал раскатисто: «Хор-р-роша», поднял кверху мизинец и улыбнулся. Зубы у него были странно белые, жутко ровные, разве что, с клыками чуть длиннее обычных. Лика нервно отвела взгляд. Ещё не хватало равентенцам в рот заглядывать.        Но внутри таки что-то засвербело.        В залу чуть погодя явился, одетый в чёрное, один из шутов — тощий старик с вострой бородой и хитрющими глазами. На лице его была золочёная полумаска да жуткая улыбка, говорил он какую-то несуразицу, но до тошноты сложными словами, а ходил важно, будто…        — Я умнее всех на свете! Умнее короля Меринаса, умней всех трёх нисов, умней герани-и-са!.. — пропел старый шут. — А, — делано поскучнел. — И, ясно дело, умнее того идиота, который только орёт да своих под мечи толкает. Да спаси-и-и его Кукловод!        Лика, распознав, кого это они так показывали, вздрогнула, насмешка над королём, добрейшим из людей, так и вовсе страшно кольнула. Мать, глянув на представление мельком, тоже спала с лица. Зато гости — веселились. Тонко хихикала, подрагивая богатым телом леди Улейс, усмехались Страйки, смеялись Крайты — все те, чьим людям Фендары столько раз приходили на помощь. Равентенцы, конечно, хохотали тоже — ясно дело. Они ж, как-никак, Фендаров ненавидели. Но равентенцам простительно, равентенцы и помощи у них не просили. Равентенцы просто сами не помогали. В ушах, заглушая визги шута, звенел строгий голос господина Фендара: «Они настолько презирают меня, что позволят умереть вам всем»…       Презирают. И пока она разливала остатки вина равентенцам, рука чегой-то подрагивала.        Старый шут выступал долго. К нему присоединился потом ещё один — тучный и пропитый — и они стали разыгрывать какие-то случаи якобы из жизни генерала. Иногда их сменяли с тягучими балладами менестрели, жонглёры и глотатели огня. Слуги носили новые блюда, лорды, горожане и служки пили сидр, равентенцы — вино. Все ели и веселились… Кроме сарверина, который, кажись, такого вовсе не умел, Анрика, что то и дело косился на Халу, да леди Селмы, что умудрилась заявиться в синем платье настолько блестящем, будто оно было сшито из драгоценных камней, а не ткани, как раз к моменту, когда к шутам присоединился третий — красноголовый от какой-то пыли мальчуган, по всему, полоумный, ведь выкрикивал, пуская слюни, одно только слово: «Свободу!».        Наконец, проклятые шуты ушли.        Лика, вроде как, справлялась исправно, но мамка отчего-то то и дело окидывала цепким взглядом то её, то Халу. Хала, кажись, тоже заметила — она несколько раз подходила да с ласковой улыбкой давала поручения, чтоб отвлечь. Но на Ликин вкус, получалось так себе — мамку попробуй ещё отвлеки, ежели чего заметила. Загоняешь, разве что. Тогда Хала нашептала чегой-то одной из помощниц и приблизилась было к самому господину Анрику, но тут с места встал старик-«синеглазый» и хлопнул. Трижды. Медленно. Громко, чтоб все услыхали наверняка.        И услыхали — не то слово. В зале мигом стало тише и грустнее.       — Милорд постарался на славу. На высоте и стол, и развлечения. Честно будет ответить хорошим на хорошее. — Вариры заторможено, но одобрительно загомонили и замолкли под взглядом «синеглазого». — Я знаю, что не все осознают насколько опасен любой, кто служит Презренному. Некоторые из вас даже высказывали мысли о том, что девица Мейлин Либбет, помогавшая Вайлеру Кукловоду и его шайке, ждёт казни несправедливо, что её хотят убить лишь потому, что равентенцам нравится убивать… Но равентенское правосудие исключает вероятность ошибки и напрасной жестокости. Правосудие Равентена — это сарверины. Нас невозможно обмануть, от нас невозможно утаить, у нас невозможно вызвать жалость. Мы непредвзяты. И мы всегда добиваемся правды… Да, вы страшно заблуждаетесь о нас и о себе. Но не стоит бояться наказания за невежество. Невежество само по себе не порок. Оно — болезнь, которая лечится правдой.       Впервые за последние часы открылись двери в залу. Лица знати изменили выражение, стоило присмотреться к фигурке, которую скрывали идущее впереди местные стражники: на каких-то появилось презрение, на каких-то жалость.        Лика не успела хорошо разглядеть Мейлин Либбет в ярмарку, но всё равно заметила: простое чистое платье не шло к её обострившемуся лицу, спутанным русым волосам, ввалившимся карим глазам и дрожащему тельцу. Тем более оно не шло к кандалам.        Леди Селма медленно поднялась с места. На руке, вцепившейся в подлокотник, от нервов жутко вздыбились вены.       — Помилуйте. Молю ради наших Праматерей, ради вашего Преданного Бога. Она ещё дитя, — тихо попросила.       Равентенцы замотали головами.       — Ей уже пятнадцать лет, — бесчувственно отрезал «синеглазый».       Лика вздрогнула. Ей тоже было пятнадцать. И Беху.       — Не унижайтесь перед ними, тётушка. По закону, которому они следуют, я виновата, — прозвучал скрипящий от простуды голос.       — В чём её вина? В том, что помогла другу, не зная его истинных помыслов? — обратилась леди к гостям. Но те не хотели вмешиваться — только смотрели.        Мейлин же нахмурилась, поджала губы. В глазах чего-то сверкнуло, и она гордо вскинула голову:       — Я всё знала, тётушка.       Леди Селма тяжело опустилась на место. «Синеглазый» кивнул, довольный ответом. Указал на Мейлин пальцем:       — Мейлин Либбет, младшая дочь лорда Пролива Жона Либбета, вассала Химуса Харнета, лорда Роунтского, отдавая себе отчёт в последствиях, помогла Вайтерлеру Фендару, наследнику Презренного, выступить с призывом к восстанию против Его Величества Меринаса I и войск Равентена, оказывающих ему поддержку. Уже ожидая наказания в Оранжевой башне, она занималась сочинением подражания на песню Кукловода. Если вы не верите в её вину — послушайте и больше не смейте сомневаться в наших приговорах… Nercum fe ze dis bu smankar, vardmer, — ляпнул напоследок для своих.       Мейлин выполнять, чего от неё хотят, не спешила. Какое-то время она просто молчала да разглядывала ссадины на запястьях, а как подняла глаза — тут же зачастила хрипло:       — Если в вас осталось хоть что-то светлое, передайте мою песню другим. Поверьте, Вайтерлер — достойный…              Закончить ей не дали: старик грубо дёрнул цепь, развернул бледное лицо к себе за подбородок и отчеканил этим своим пробирающим до костей голосом:       — Я обращаюсь к тебе, Мейлин Либбет. Не говори, пой.       И она запела. Приглушённо, срываясь, с болезненными слезами на глазах. Так надрывно и пронзительно, что даже у Лике запершило в горле, а рука опустилась к запрятанному под одёжкой оберегу, ища успокоения.       — День лицедейства в дурном королевстве:       Над тем, как он беден, смеётся народ,       Былых королей подмечает злодейства,       Забыв про того, кто пока что живёт.       Безжалостно треплет народ эхо лета,       Средь лент злобным златом доспехи блестят.       Закончилось лето, свобода допета,       Над лентами реет с чудовищем стяг.       То смерть ходит рядом, то смерть прячет очи,       То смерть лает тысячами голосов.       И с ней мирно жить Эмонрив как-то хочет!       Жаль, смерть пожнёт всех — то основа основ.       Смеются, смеются, где надобно плакать,       Трусливо молчат там, где нужно кричать,       Смиренно, безропотно всходят на плаху,       Как будто не видят топор палача!       Посмейтесь, посмейтесь, давайте, посмейтесь!       Трусливо молчите — за вас прокричит!       Но только бранить Кукловода не смейте —       На правду не смейте поднять мечи!       Не день кукловодов то — день Кукловода,       Что алым за гордой главой догорал.       Сидящий в темнице за вашу свободу,       Коль мог бы — её он и сам вам достал.       Но даже костёр всех костров не способен       Один разогнать полуночную тьму.       Коль сгинет он в бездны рычащей утробе,       Исполните, что обещали ему!       Боритесь, боритесь, где впору пасть духом!       Кричите, рычите, отринув свой страх!       Сражайтесь за мир, что пока что не рухнул!       Пусть свет его глаз живёт в ваших глазах!       Живите, живите, давайте, живите!       На зло самой смерти и слугам её!       Чудовищ жестоких в бою поборите!       Пускай же свободы гремит торжество!       Со временем голос окреп, расправились плечи и не сказать было, что Мейлин пела по принуждению. Она, кажись, в каждое слово верила. Так верила, что и Лике хотелось также, да вот не моглось: слишком уж хорошо поняла, так долго опасаясь.       Валёк был не светом надежды, а просто факелом, с которым сподручней идти на чудовищ.        Мертвую тишину, что пришла после песни, нарушил звук удара и тихий плеск. Все зыркнули на Каменную Морис, что оцепенела перед одним из младших Крайтов. Рукав его белого костюма стал розовым от пролитого вина. Лордик вскочил было, но под взглядом отца принял извинения господина Анрика и бухнулся обратно на свой стул.        Равентенцы говорили с шатающейся Мейлин, прочие гости глядели туда же, Хала мягко подхватила Морис под локоть и что-то забормотала, а мамка всё торчала на месте с круглыми от ужаса глазами.        Хала подмахнула рукой — подойди, мол, а сама оттащила женщину подальше от гостей.        — Проводи мать в комнату, Лика, — приказала строго. — Лорд Анрик попросил.        Лика поглядела в тёмные вумные глаза и вдруг поняла, что это всё было нарочно устроено, чтоб Морис свой нос в ихнее Дело не совала. А поняв — взгляд отвела. Если б её спросили, она с мамкой так ни в жизнь не поступила — больно уж та своей службой да сноровкой гордится. Это жестоко.        — Ещё чаво. Чтоб все тут носились, а Каменная Морис в лёжку лежала? — наконец оживилась она и потащила было своё грузное тело к столу, но Хала её не пустила, а завела тише, но ещё сурьёзней:        — Тебе чего, и господин уж не закон? Ты уработалась. Поди в комнату, вина выпей, — выделила особо и кивнула на кувшин, что мамка всё ещё сжимала, — разрешили. И спать ложись. Только глаза не мозоль, Морис, и его ещё сильней не позорь!        Та дёрнулась как от удара, сгорбилась со своими серыми волосами, будто совсем уж старуха. И так жалко её стало, что обнять да по голове огладить захотелось. Но не стала: не к месту это, да и не любила мамка такого.        Она почтительно склонилась и, шаркая ногами, вышла из Алой башни через боковой проход, Лика без труда поспевала рядом. Шаги вверх по лестнице отчего-то мамке теперь давались тяжело, но помощи она не принимала. Сама зажгла свечу, сама поднялась, сама отперла тяжёлую дверь, сама разделась до плохонькой нижней рубахи.        Лика, памятуя наказ Халы, поднесла деревянную рюмку с равентенским вином, но мамка токма скривилась.       — Пьющий слуга дрянней дырявого башмака, — проворчала.       — Это для доброго сна.       Мать хмуро оглядела вино, маслянистое и тёмное в свете свечи. Принюхалась. Вздохнула.       — А ты, Лик, брезговашь с мамкой пить?       — Мне ж потом обратно.       — Ишь!.. — фыркнула одобрительно и таки прикончила рюмку в один присест. Отставила, вытерла губы, прилегла. Глядела на Лику этак долго-долго и внимательно, так, что аж не по себе стало, а потом заключила: — Толку из тебя много выйдет, маленькая. Коли не дурить.       Лика против воли улыбнулась на эту неловкую похвалу. В ответ хотелось тоже сказать хорошее чего:       — Оно ясно. Я ж дитё твоё.       Уснула мать быстро и теперь глубоко, громко, размеренно посапывала. Лика накрыла её одеялой, проверила, всё ли в комнате ладно. Уставилась на наспех заправленную постель Эды.       В груди тоскливо затянуло и, недолго думая, Лика достала из-под койки свои монетки и переложила их под чужую. Авось той больше надо — у неё ж семья. А Лика, когда к королю и господину Фендару вернётся, ещё заработает.       Когда подошло время возвращаться к гостям, в комнату зашла Хала с ещё одной свечою.       — Да ну! Ты, никак, назад собралась? — окинула она смешливым взглядом. — А что? У серомордых вкус чудной, глядишь, и сгодишься кому.       — Ч-ш-ш!       — Чего это?       — Авось проснётся, — Лика тревожно покосилась на мать.       Но Хала только головой покачала. Ну и смешна ты, мол.       — Не проснётся, утёнок. Головёнку на отсечение даю. Идём.       — А что уже… всё? — уточнила тихо.       Странно-то как. Чувство, будто они делают чегой-то важное, доброе да интересное всё не возвращалось. Не было его, хоть, стоило только загадать, под веками всё так же ярко рисовалась дворцовая площадь, сытый народ и благодарный король.       Картинка была, а волнения не было. Только усталость.       — Ага, всё. Не так и страшно было, утёнок, правда же? Никто из чудищ тебя не съел и даже не пытался… Чего опять глазёнки вытаращила? Пошли, говорю.       Они в спешке покинули совсем тихую комнату. Лика не успела даже толком подумать, как жаль, что она долго не увидит мамку, как Хала уже привычно обхватила её запястье тёплыми мягкими пальцами и потянула за собой. И снова, как в ночь после их знакомства: холод, мрак, тени тянут лапы к дрожащему свету, но теперь и впрямь — нестрашно. Ежели чего, Хала наверняка смекнёт, что делать.       Наконец из тьмы выросла выкрашенная пурпуром резная деревянная дверь, блеснул пузом здоровый замок. Хала всучила Лике свечу, задрала юбку едва ли не до пояса и вытащила вместе с плотно обвязанным вокруг ноги тряпьём связку ключей.       — Это что б не звенело, — пояснила, хвалясь своей придумкой.       Замок трижды щелкнул, принимая ключ. Дверь скрипнула, кажись, на все башни, и Хала воровато огляделась — никого не было. Тогда они вошли внутрь Розовой башни, навесив замок, как удалось, и плотно притворив дверь. Но самой башне они почти и не походили — спустились в подвал да двинулись, по чувству Лики, в первый же тупик.       Хала пошарила по неровной стене, как-то вдавила один из камней, а потом ещё с десяток, что глухо грохнулись в проём. Хала с Ликой втиснулись туда же, погасив свечу.       Проход был совсем узким, тесным и холодным. То и дело чудилось, что воздуху всё, конец, и, чтобы прогнать панику, Лика снова представляла дворцовую площадь и украшенный флажками помост… так-то, очень похожий на тот, где выступал на ярмарке Валёк, а до него — леди Мейлин.       — Ту госпожу… Мейлин… жалко так, — начала Лика, чтоб отвлечься. — Мож, и её…       — Нет.       — Почему?..       — Потому, утёнок, что не всех можно спасти. Её — нельзя, — прошептала Хала как обычно ласково и ощутимо сжала руку. Так надо, мол. Всё хорошо, мол.       — А мамке и господам не влетит?..       — Нет. Слыхала же — сарверин всё честь по чести делает. Он спросит и узнает, что они невиновные. А без вины и не казнит.        Леди-то с младшенькими невиновные. Но Анрик-то неспроста про пруём так вовремя вспомнил. Хотя, раз он сарверинам не сознался, мож, он и правда не знал, чего на самом деле будет?        — А…        — Замолчи, Лика.        Проход стал совсем уж узким — не только по сторонам, но и поверху. Пахло сырой землёй. Сырая земля мазала, лишний раз обдавая холодом, по рукам, голове, лицу, то и дело заваливалась за ворот, грозя в следующий миг рухнуть всем весом и придавить совсем. Дышать влажным спёртым воздухом и впрямь было тяжело, да ещё и Хале пришлось отпустить её руку, оставив с тьмой один на один. Лика пыталась молится, но помогало не сильно. Хорошо хоть чужое дыхание слышалось.        Пока жива Хала, с Ликой тоже ничего не станется. Она же обещала.        В конце концов, проход опять расширился кверху, дышать стало чуть легче. Лика, ничего не видя, влетела в остановившуюся Халу, хотела извиниться, но ей зажали рот. Она послушно замерла. Хала переместила руку и снова мягко сжала ладонь и потянула вперёд. Пальцы коснулись чего-то склизкого и упёрлись в дерево. Лестница, наверное.        Сверху раздавались приглушённые голоса.        Лика тщетно пыталась отыскать в темноте Халин взгляд. Они теперь не выйдут? Не спасут? Всё зря? Они тут навсегда останутся?        Лике вновь не хватало воздуха. Ей бы вдохнуть, но в груди свербело — вдруг слишком громко выйдет? Вдруг услышат? Вдруг всё испортит? Мысли пугали ещё больше. Она почти что задыхалась, но всё, что могла сделать — сжать чужую ладонь.        Хала обняла крепко — всё хорошо, мол. Исходившего от неё со вчерашней ночи горького запаха даже не чувствовалось. Щёку обдало дыханием — в холоде вокруг не тёплым, а аж горячим: «Не бойся. Стражники возвращают Мейлин. Скоро уйдут. Слушай. И дыши». Лика и слушала — но не вариров, а спокойный стук сердца. Раз Хала не волнуется, ей тоже ни к чему.        Спустя какое-то время Хала отстранилась и, судя по звуку, полезла наверх. Ругнулась. С трудом выдавила крышку. В лаз проникло ещё порядком земли и совсем немного рыжего света оставленного факела. Хала быстро вылезла, взяла тот в руки и подсветила для Лики лестницу.        Они очутились в круглой зале с каменными, как в прочих башнях, стенами и утоптанным земляным полом. С десяток мощных железных дверей с причудливыми замками вели, кажись, в камеры, ещё одна, без замка с этой стороны, наверное, в коридор.        Хала деловито передала факел, прошагала к дальней двери, поманила за собой, достала связку и принялась искать нужный ключ. Опомнившись, обернулась и приложила палец к губам: все ещё молчим, мол.        Но тихо-тихо отперев дверь и затащив Лику с факелом внутрь, она сама едва не выругалась. Забившись в угол и обхватив расцвеченные синяками голые бока, на полу без движения лежал молодой парнишка.        — Бех!.. — почти беззвучно воскликнула Лика и принялась трепать его за плечо свободной рукой. От него страсть как несло, но он точно был жив и относительно здоров — вскочил на ноги довольно резво.        Под рёбрами и ключицами, на носу и губе виднелись кровоподтёки, левая рука как-то неловко прижималась к телу, как сломанная или вывернутая, светлые вихры потемнели от грязи и подсохшей крови. Стоя перед ними, он пошатывался и едва стучал зубами. Казалось, мурашки, обсыпавшие кожу, твёрдые, будто иглы.        — Лика. Тя тож с нами? Во дела… — прохрипел он. Затем взгляд его прояснился со сна и упёрся в черноту проёма. Бех поглядел на Лику, на Халу, на проём и выдал чётко и ёмко: — Чё?        — Где Кукловод? Почему здесь ты? — прошипела Хала. А когда ей не ответили сразу, резко дёрнула Беха к себе за плечо. — Где Кукловод?!        По всему, что Лика знала о Бехе, ему б щас фырнуть да сказать, мол, ты кто, тётя, и чего руки распускаешь? Но Бех только отвёл взгляд и пробурчал:        — Нету. Он Колдуна не хотел сдавать, пытки терпел, вот меня и того… сюда притащили, — он покосился на свою впалую израненную грудь.        — Кукловод сдался, тебя пожалев?        — Угу.        Хала презрительно скривила губы, то ли не веря, то ли не одобряя. И Лика хотела бы сказать, да, мол, такой Валёк — он, бывает, плохие дела творит, чтоб своих защитить, но Хала уже рванула к другой камере, в темноте выбирая ключ из связки.        Лика неловко поразглядывала Беха, думая, как больно было получать все эти раны, и содрагаясь. Предложила ему руку, чтоб опереться, но он покачал головой и, нахмурясь, сам вышел в зал. Лика поспешила следом вместе с факелом.        Едва приоткрылась дверь, Бех прошмыгнул вперёд Халы и медленно, будто пужаясь, пошёл к дальнему углу камеры. В свете факела блеснул металл. Бех ойкнул, ударяясь об пол, и выдавил: «Свои».        Наёмник выглядел хуже. Гораздо хуже, пускай при нём осталась вся одежда, кроме пояса с ножнами, и настолько грязным он не выглядел, сохранив даже белизну волос. Он, конечно, не дрожал от холода, на его лице не было крови, но кровь монотонно, не переставая капала с его запястья, отстукивая по груди схваченного им Беха. Он стал бледным, почти белым за исключением болезненных тёмных пятен под глазами, почти прозрачным — под кожей, казалось, можно разглядеть каждую венку, даже те, что на носу да ушах.        Наёмник не без труда убрал от горла Беха иглу и тут же зашипел, оказавшись в кольце костлявых рук.       — И я рад встрече, несокрушимый герой, — едко выдал он. — Но добивать меня совсем не обязательно.       Бех торопливо отстранился, стыдясь порыва, и помог ему подняться. Наёмник едва держался на ногах, даже опираясь на паренька. Голова его тяжело клонилась вниз. Кровь с запястья продолжала капать.       Лике, глядя на него, становилось дурно.       — Где Кукловод? — спросила Хала снова.       — Не здесь, — ответил наёмник неожиданно коротко. — А где — не твоё дело. Пошли.       Хала, кажись, побагровела, рыжие локоны будто и впрямь загорелись от непонятной злости. Лика несмело потянула её за юбку, привлекая внимание:       — Его, мож, младший «синеглазый» свёз. Старик говорил, его на пруёме нет по сурьёзному делу в столице. Наверно, по этому делу.       Фарин криво усмехнулся:       — Пятнадцатилетняя девчонка соображает лучше тебя, Хала. Пошли, время теряем.       Хала с минуту стояла насупившись. Показалось, даже, что она может передумать их вытаскивать, хотя было уже поздно.       — Что б я ещё хоть раз тебя послушала, бледная тварь, — в конце концов прошептала и вышла из камеры.       — Какое счастье, что после побега мы с вами разойдёмся, леди без манер, — бросил ответную насмешку наёмник.        Хала тихо вернула замки на пустые камеры и с непонятным довольством сощурила тёмные глаза.       — Кукловода нет, как ты обещал. Ты мне должен.       — Обещал? Должен? Ой ли? За то, что ты следовала готовому плану? — едва слышно прошептал наёмник. Указал рукой куда-то в темноту и выжидающе протянул ладонь: дай, мол, ключи.       — Твой план гроша выеденного не стоит. Ходы из замка обвалились, а ход из города, по которому вашего короля выводили, заложили, — Хала скривила губы, но ключи всё-таки дала.       — И как ты это решила?       — Усыпила равентенцев…       — …Как я тебе подсказал.       Наёмник, ведомый Бехом, скрылся в тени и довольно быстро вернулся со своими кинжалами. Разжился какой-никакой рубахой, пусть не по плечу, и Бех.       Хала остановилась над лестницей, забрала факел и махнула парнишке — первый, мол, иди.       — Мы пройдём через Розовую башню до внутреннего двора, сядем в повозку, мой человек довезёт нас до северной стены, прыгнем в реку…       — И разобьёмся. Чудный план, — притворно похвалил наёмник. И прежде, чем Хала снова возмутилась, добавил: — Прыгать незачем. Из города есть ещё ходы. Пошли уже.        Первым вниз спустился Бех, дальше сполз в лаз наёмник, потом Хала отправила Лику. Лика лезть не спешила.        — Откуда его знаешь? — тихо проговорила и покосилась вниз.        — Позже, утёнок, — шепнула, легонько подталкивая к лестнице. И только потом, вернув на место факел, скользнула вниз сама и сдвинула назад крышку.        Под землёй было всё также темно и холодно, но дышалось легче. То ли оттого, что нанесло воздуху из темницы, то ли оттого, что спаслись все, кого можно спасти, и всё, как и обещала Хала, пока шло хорошо.        Валька, конечно, не вытащили — король расстроится, но это ничего. Наёмник не волновался, а он от мастера Фендара кой-чего знал — значит, там всё под контролем.        Лика пыталась разглядеть впереди белую макушку, но не видно было ни зги. Оно и к лучшему — не могла она глядеть на увечных, у неё за них сердце щемило. Ей и так чудилось, как капли с запястья всё ещё падают, да и дыхание было… нехорошее.       Наёмник ей не нравился, потому что зло шутил, обманывал девок и людей убивал, но она его не боялась, как равентенцев, ведь он был свой — тоже должник Фендаров. Боязно щас было только оттого, что он загнуться может. Вот возьмёт, заснёт на ходу — да не проснётся.        — А кто тут ходы до темницы рыл? — спросила тихо. Никто не ответил. — Тень…        — Бейвы, — прозвучало тихо и скрипуче.        — Когда?        — При Барлине.        — Зачем?        — Чтоб от равентенцев бежать по лазам, которых в их плане нет.        Какой ещё вопрос задать, Лика сообразить не смогла, и до Розовой башни они шли молча.        Молча вылезли, молча зажгли свечи, молча заложили проход.        Молча смотрели, как под рукой всё сильнее бледнеющего наёмника на полу остаются кровавые пятна.        — Что у тебя? — спросила Хала недовольно.        — Выберемся — прекратится, — проскрипел.        Хала сорвала с Лики когда-то чистый тёмно-синий платок, разорвала надвое и туго перетянула ему руку, как часто делал мастер Архальд.       По коридорам для прислуги шли они медленно, так медленно, что хоть кто-то должен был на них наткнуться, но нет — путь был свободен… И они были свободны.        Ночь оказалась безлунная — фигуры товарищей и повозка впереди едва угадывались благодаря единственной свече и свету из окон замка, но этого вполне хватало.       Ветер трепал выбившиеся из косы пряди, покровительственно глядели с красивого тёмно-синего неба звёзды, и Лика наконец-то могла дышать полной грудью, запрокинув голову.       — Где Ти? — спросил наёмник тихо.       Лика вздрогнула, заглянула в повозку. Внутри ничего не разглядеть было, но наёмник наполовину Снежный, они в темноте видят, потому раз глянул и не увидел — знать девочки и правда нет. Но это ничего. Придёт. Предчувствие у Лики доброе было.        Хала раздражённо выдохнула.        — Давно должна прийти. И даю головёнку на отсечение, если она… — Хала оборвала свой шёпот на полуслове и уставилась на вход в Зелёную башню. Лика обернулась туда же.        Босая Отина быстро и уверенно шла к повозке, в одной руке держа флейту, в другой — сапоги. И даже в слабом свете от окон было видно, что и светло-зелёное её платье, и открытые руки, и белое лицо густо покрывало что-то тёмное.       На некрасивом же лице Халы, освещённом свечой, застыл такой ужас, что и Лика, даже не понимая, в чём дело, вздрогнула. А уж потом, когда девочка подошла ближе, ещё и поняла и против воли сжалась, отстраняясь.       Кровь.